Чтение онлайн

Именно с целью подготовки и проведения этой операции и уединялись для бесед с Ханом сотрудники Главного Управления КГБ СССР в зоне 36/1 ОИТУ МВД ЧИАССР.

Всё это и потом мы вспоминали и обсуждали с «Котом» в Москве на Смоленской площади в гостиничном комплексе «Белград», за которым он был «смотрящим».

Погром послужил причиной для ввода войск МВД на БТРах, для массового избиения заключенных, этапирования неугодных в другие колонии, замены некоторых сотрудников администрации, а главное, как это всегда было в СССР и России после бунтов — к ответственности по статье 77 УК РСФСР «За дезорганизацию и массовые беспорядки», предусматривающей наказание вплоть до расстрела. Привлекли совершенно непричастных, — но тех, кого, по разумению спецслужб, не стоило отпускать на волю, а кое за кем подозревали еще нераскрытые и недоказанные преступления.

«Кота» отправили обратно в Наур, откуда он быстро вышел на свободу по УДО (условно-досрочное освобождение), несмотря на множество нарушений, имеющихся в его личном деле, и невзирая на то, что за них его этапировали ранее на «ломку» (то есть избиение, унижение достоинства) в Соликамскую «Белую Лебедь» — тюрьму, которую вспоминают недобро и с ужасом, а режим и «ломка» в которой были созданы и разработаны КГБ якобы в целях борьбы с преступностью.

Между тем, лет из восьми, определенных Коту судом, примерно шесть он практически безвылазно отсидел в ПКТ и ШИЗО «за нарушения режима содержания», и по всем существующим нормам и законам никак не мог быть выпущен на УДО. Но после приезда к нему на свидание неких людей из Москвы оказалось, что личное дело Кота в спецчасти, находящейся за зоной, полностью вычищено, и не осталось ни единого постановления, даже выговора за нарушение режима, а в дело, по его собственным словам, были засунуты сплошь поощрения и благодарности.

Вся зона была шокирована, когда выпустили Кота на свободу. Кто-то, как всегда это бывает, написал кляузу, и возбудили дело уже по этому факту. Приезжала комиссия, пролистала дело и увидела корешки от выдернутых постановлений о нарушениях, на место которых внаглую и были наклеены поощрения (так как бесследно вырвать страницы из прошитой суровыми нитками папки «личного дела осужденного», к тому же опечатанного сургучными печатями на этих нитках, невозможно).

По выводам комиссии, Кота сначала арестовали в Москве за незаконное освобождение, и уже должны были этапировать в Грозный. Но тут вмешалась третья сила, Кот вышел, а начальник спецчасти ИТК, майор- кореец… был уволен с работы.

…Итак, и к Коту в лагерь стали наведываться из Москвы сотрудники спецслужб, вызывая его на личные свидания, в то время как все знали, что родители с сестрой могли навещать его очень редко, а больше никто не приезжал. Ведь в зоне кричат по селектору: «Осужденный такой-то, срочно явиться на вахту для прохождения в комнату свиданий!», и туда идет сразу партия вызванных заключенных, и все они видят, кто именно с кем разговаривает. Скрыть ничего не возможно.

По освобождении Кот перебрался в Москву, где объявился под именем Резван-«Борода», назвавшись «вором в законе». Тогда и был он поставлен Ханом «смотреть» за вторым корпусом гостиницы «Белград», и при необходимости — так это для придания правильности вида, тактичности — привлекался для участия в «разборках», то есть разрешения спорных вопросов, хотя результат был всегда предрешен заранее, и это знала «оппонирующая» Хану сторона, — но куда ей было деваться.

Бунт начался с драки; ночью в 7 отряд, где забаррикадировались опущенные, полетели бутылки с растворителем — зажигательной смесью, корпус загорелся, и спецназ полка МВД, и так находившегося на «12-м Тресте» города Грозного и проводившего операции такого плана в республиках Дагестана и Северной Осетии, выдвинулся, оцепив кольцом, на бронетехнике, колонию Алды. Снайпера заняли позиции на всех смотровых вышках и высотах вокруг зоны, а БТРы под прикрытием спецназа, одетого в бронежилеты, экипированные щитами, дубинками, шлемами с забралами, вошли в зону, загнав заключенных на плац, и направили крупнокалиберные пулеметы на зэков. Для устрашения толпы была задействована пожарная установка с двигателем реактивного самолета, подававшая под большим давлением мощную струю горячего, пахнувшего керосином воздуха, буквально валившего с ног заключенных.

Зоновские опера по заранее подготовленным спискам отделили в сторону «отрицалово» — не сотрудничавших с администрацией зэков. Был пущен газ «черемуха», и затем началось избиение спецназом ничего не видевших зэков.

После успешно проведенного и подготовленного Ханом бунта, Нухаева, среди прочего «отрицалова», вывезли из Алдов, переправляя в разные зоны России. Но именно с отъездом Хана исчезли деньги, что хранились на общаке, — Хан был «старшим» зоны, а на общаке в тот период значилось около 30 000 рублей.

Здесь нужно сразу же вспомнить, как именно это случилось.

В момент нашего с Ханом пребывания в зоне поселка Алды, зона представляла собой довольно разобщенное общество зэков, делившееся на так называемые районы, — что в принципе копировало систему единения чеченцев и на воле, — по тэйпам и по родовым селам. Даже если зэк был городским, он должен был обсуждать и решать все вопросы с сообществом, которое принадлежало району, откуда родом его предки.

Шалинский район, откуда происходил Хан, по численности — один из самых больших; Урус- и Ачхой-Мартановский, к которому принадлежу я, были объединены в одно сообщество, и это тоже районы очень большие. А некоторые другие, такие, как Ножай-Юртовский, — маленькие, и их влияние в зоне было меньше. Огромное значение имело, какие люди в этих районах: если это авторитеты, то из уважения к ним соответственно относились и к выходцам из их районов.

Во главе каждого районного сообщества стоял так называемый «старший района», это прототип российских «смотрящих». В руках старших района находился общак, представлявший собой обычно довольно крупную сумму денег, которой старший мог оперировать практически по своему усмотрению. Также у старшего хранились наркотики, которые нужны были для встречи прибывших с этапа, для «подогрева» попавших в ПКТ и ШИЗО, или для вывозимых на «крытую» и в дальние зоны. Вот и курил старший (например, Али, старший Бухъан-Юрта, или поселка Алды; Руслан Суракатов, старший Ачхой- и Урус-Мартановского объединенных районов; Камалдин Бакаев, старший Шатоевского района, и другие) — до одурения.

Когда Хан пришел в зону, старшим его Шалинского района был Якуб — мужественный, рассудительный и уважаемый парень. Пожалуй, едва ли не он один из «старших» не курил наркотики. Хан сначала «сбил блок» из сельских чистых и крепких ребят, которые ему верили. Все-таки Хожа для них был интеллектуал, ученый почти с высшим образованием, тем более учащийся в МГУ. Его слушали открыв рты, и по его приказу были готовы в огонь и в воду. Так, Пахрутдин из Чечен-Аула, главная «торпеда» Хана, до того вошел в раж, доказывая свою любовь и преданность Хоже, что схватил по очереди со стола две бутылки с водкой и разбил их о свою голову. Его остановили, так как уже текла кровь.

Плетя интриги, Хан морально подчинил себе практически всех «старших» районов, которые стали давать ему «добро» и предпочтение, отказываясь от своих «портфелей» в его пользу. Они согласились с доводами Хана и его блока, что для единства в зоне должен быть один «старший», и подразумевался именно он. А несогласных, как Камалдин Бакаев, избили, найдя надуманную зацепку, «по понятиям».

Оставалась одна помеха, и именно из того района, откуда был Хожа, — Якуб. Он высказал Хану негодование и вызвал на разборку, фактически на поножовщину один на один, за здание зоновского ПТУ. Что сделал Хан, зная, что тот не спасует?.. Он просто технично сдал Якуба заму по РОРу (режимно-оперативной работе), «старшему куму». И Якуба посадили в ШИЗО.

Так Хан избежал столкновения и своим красноречием обелил этот поступок в глазах других зэков, что, мол, это сделано ради «положения» в зоне. В любом другом лагере он автоматически бы числился «гадом», то есть стукачом, сдавшим ментам нормального зэка. Не имел бы ни веса, ни авторитета, — никто не подал бы ему руку и не сел есть за один стол.

Это было как раз перед организованным Ханом по заданию КГБ бунтом, точней даже — рядовым лагерным волнением, о котором речь впереди, и который дал Хану возможность похитить «общак». Такие волнения лагерная администрация обычно легко усмиряет ротой внутренних войск, прикрепленной к данной зоне, а информацию о масштабах беспорядков принижает во много раз и старается сохранить в тайне, не сообщая даже в региональные МВД, так как в противном случае руководство лишается своих должностей. Начальника колонии убирают, узнав о бунте, однозначно (как произошло и с Наурбиевым в Алдах).