Чтение онлайн

Тогда же, выйдя на свободу в 1986 или 1987 году, Хану с Русланом удалось развернуть такую бурную деятельность в Москве, что практически все более или менее денежные места были обложены данью. Платили все — от коммерческих палаток, магазинов, авторынка в «Южном порту», ресторана «На Разгуляе», все гостиницы, кроме, пожалуй, «России», так как там в основном селились депутаты Верховного Совета СССР. Даже знаменитый парк Горького оказался «под крышей». Всего-то нужно было зайти с «дипломатом» к директору, вынуть оттуда и тут же собрать автомат АКСУ («специально укороченный Калашникова»), — то есть сделать «предложение», от которого директор никак не мог отказаться. С этого момента парк Горького аккуратно отчислял очень крупные деньги.

Первый валютный ресторан на Пятницкой, «Лазания», был создан с целью отмыва валюты, для встреч с высокими чинами КГБ и правительства, для переговоров с лидерами других ОПГ. Хозяином был посажен Аракелов, ныне также покойный — так как многое происходило на его глазах, во многое был посвящен и знал, по всей видимости, немало опасного. У него находился «общак» с чеченскими деньгами.

Именно в «Лазанию» приезжали иногда генералы КГБ Суслов, Хохольков, Коржаков, Барсуков и другие обсудить направление деятельности, на какую компанию или коммерсанта необходимо оказать давление, а по необходимости предупреждали об опасности со стороны того или иного сотрудника МУРа о готовящемся «заказе» или даже «маленькой войне» со стороны других ОПГ, как, к примеру, со стороны

Отари Квантаришвили после смерти его брата, или о разборке с Шакро, когда он позволил себе необдуманно обронить что-то негативное и задел интересы Хана.

Когда я практически отсидел уже весь срок по назначенной мне судом по статье 108-й «десятилетке», с учетом скинутого горбачевской амнистией совсем крохотного отрезка, — меня неожиданно забрали на этап, и в столыпинском вагоне, уговорив конвой, я узнал о конечном пункте этапирования — в Хасав-Юртовскую тюрьму.

Я знал, что все это время отец бился за мое освобождение, и журналисты «Советской России» провели расследование, которое и помогло опровергнуть обвинительный приговор. Вышла большая статья о моем незаконном осуждении, а на дворе уже стояли горбачевская перестройка и гласность, что способствовало опротестованию Генеральной Прокуратурой моего приговора и возврату дела на новое расследование — с дальнейшей отменой приговора.

Ну а пока меня просто этапировали в Хасав-Юртовскую тюрьму, и ничего этого еще не было. Пошел третий месяц долгих и нудных дней пребывания в неизвестности. Из-за летней жары, обычной для ХасавЮрта, духота в камере была невыносимой.

Раньше, в 1983 году, на одно спальное место приходилось по двое, а то и больше заключенных, и в духоте немыслимой, из-за нехватки кислорода спичка моментально гасла, — все дышали, как рыбы на суше. Мне тогда часто вспоминались кадры из известного фильма «Броненосец Потемкин», где показывали кочегаров в машинном отделении корабля, грязных от угольной пыли и мокрых от пота. Мы были в подобном положении, с той разницей, что кочегары после смены уходили на отдых в каюты, а наша «смена» была нескончаемой. Тогда-то и умер тот молодой парень, сердце которого не выдержало, — и его смерть послужила критической точкой для стихийного бунта…

Сейчас же в отреставрированной, свежевыкрашенной тюрьме хоть и было народу не меньше, чем при бунте, но мест из-за пристройки прибавилось. И валяться на шконке можно спокойно целыми днями, дыша испарениями свежей побелки и масляной краски.

Меня этапировали из Чернокозово — зоны, которая чем-то хуже других, чем-то во многом лучше. Андропова не стало, к власти пришел Горбачев, и веяния перестройки докатились до ГУЛАГа. Родные говорили, что в газетах вышли статьи о моем незаконном осуждении, о фальсификации дела органами КГБ, и вывоз мой из лагеря осуществлен по этой причине. Но я старался мысли о свободе и все надежды гнать прочь. Заканчивались мои десять лет усиленного режима: я отсидел почти до звонка. Оставался год с копейками, и я хорошо знал, что в зоне хуже нет, чем расслабиться или настроиться, даже подумать о близкой свободе. На моих глазах те, кто тешил себя подобным образом, — мол, «Мы с судьей перетерли: год, от силы полтора «подболтают», — а, возвращаясь из суда с 8 -10 — 12-ю годами, падали духом, опускались, а у кого и «крыша» напрочь съезжала.

Нет, в тюрьме нельзя расслабляться и настраиваться на скорейшую свободу. В зоне, конечно, относительно вольней, чем в тюрьме: там хоть можешь выбирать, с кем общаться, можно сходить в другой отряд, с кем- то поговорить. Да и «валом других движений», — забот, которые зэки сами сочиняют себе в зоне, как правило, связанных с «дорогами» на волю. Это алкоголь, наркотики, продукты питания — «хавчик» и прочее. Всё, чем можно убить пустое, тягучее время. Бессмысленное и тупое, которого в неволе страшно много. В камере же оно еще нуднее.

И я лениво почитывал «Мастера и Маргариту» Булгакова, до моего ареста бывшую запрещенной в СССР, порой с неохотой отвечая «первоходчикам» на их дурацкие вопросы типа «Сколько мне дадут?» или «А киллер — в авторитете?». — Отвечая: «Насчет срока — у прокурора спроси», «Киллер — непуть. Человека за деньги или еще за что-то убивать нельзя. Убивают — защищаясь, или за честь и достоинство».

Мне все надоело, и я написал прокурору, чтобы отправили в лагерь добить остаток: «Больше все равно не дадут: и так, как знаете, сижу по политическим мотивам. Приговорен я к лишению свободы — но не последнего здоровья». Написал — хоть разозлить. А терять мне и так нечего. Написал, явно куражась, что «не перестраиваются и не идут в ногу с КПСС — вслед за Горбачевым».

Как-то, уже после обеда, вывели к следователю. Я шел по длинному коридору злой, в голове подбирая, что бы такое поязвительней высказать прокурору. Завели в следственную комнату, а там — невысокий, чернявый такой копается в бумагах моего толстущего дела. Я было что-то начал — а он руку протягивает. «Гагарин», — говорит.

Не понял я — и руку не подал. Зэку западло ведь руку менту подавать. Он же стал объяснять, что Гагарин — это его имя, и назвали, так как родился он 12 апреля 1961 года, когда Юрий Гагарин в космос полетел. Надо же, и назвали его не Юрий, а сразу Гагарин.

Вот и говорит мне Гагарин: «Я пришел Вас освободить. Извините за проволочку».

Признаюсь — все равно опешил, и потерялся как-то. Во рту пересохло сразу, а сердце не застучало сильно, — а как-то беспорядочно затрепыхало в груди, отдавая ударами в висках и ушах.

Как вышли из тюрьмы, как обнимался с ожидавшим меня на воле корреспондентом «Советской России», как он мне что-то говорил о родных и доме, как подъехали к Прокуратуре, где меня попросили подписать какие-то бумаги, как поехали от Хасав-Юрта на машине в Грозный — всё, как в тумане. Оглоушенный — что «пьяный судак» был.

Помню, очень боялся улицы переходить. Машины с шумом пролетали, и вообще вдруг стало очень много шума, разного — и трудно понимаемого, сквозь который я успокоительно различал шелест деревьев и шум ветра. Все мельтешило перед глазами, все было цветным — даже пестрым, после лагерного чернообразия. Там же все в черном или сером, а тут — такое обилие сочных красок! И самые яркие были те, что несли с собой женщины. Все такие красивые, яркие.

Вот тут-то с остротой до боли ощутил, до чего же они прекрасны и притягательны. До чего мне их не хватало все долгие годы заключения.