Чтение онлайн

Петр I ликвидировал последние рудименты организационной специфики церковного устройства. После смерти патриарха он в течение долгого времени не назначал нового, а потом заменил патриаршее правление Святейшим Синодом, то есть министерством по делам религии. Во главе Синода был поставлен не церковный иерарх, а абсолютно управляемый государственный чиновник, обер-прокурор. В саму церковную организацию Петр внедрил параллельные контрольные структуры — церковных фискалов-«инквизиторов» [239] .

На этом экспансия государства в дела церкви не прекратилась. Полномочия Синода стали постепенно перетекать к собственному аппарату обер-прокурора. «При обер-прокуроре С. Д. Нечаеве (1833–1836) Синод лишился права ревизии финансов церкви. Но следующий, граф Протасов, учредил собственную канцелярию по образцу министерской, …из подчинения Синода он вывел хозяйственные дела. Чиновничьи штаты расширились, а иерархи, члены Синода, лишились какого-либо влияния на управление. Если раньше обер-прокурор был при Синоде, то теперь Синод состоял при обер-прокуроре. Синод не мог вынести никакого решения по хозяйственным, учебным и многим другим, даже по чисто конфессиональным, делам без предварительной подготовки их в соответствующих столах канцелярии. Доходило до того, что чиновники иногда готовили два-три проекта решения по одному делу, иногда противоположных по смыслу, каждый из которых подписывался у архиереев — членов Синода, а Протасов выбирал тот, который считал нужным доложить царю или пустить в ход. Только после его резолюции „Исполнить“ решение вступало в силу и рассылалось по инстанциям» [240] .

«В ходе русской истории, начиная с крещения Руси и кончая последним обер-прокурором Святейшего Синода, совершенно неизменной линией проходило полное подчинение церкви государству. Византийское христианство не завоевало Руси, а было утверждено государственной властью Владимира Святого. Первый кандидат в патриархи, Иеремия, отказался жить в Москве, предпочитая Владимир „яко град старейший“. Тогда в патриархи был поставлен Иов [241] . С тех пор московские патриархи жили непосредственно „под государевой рукой“. Попытка установить церковно-светское двоевластие ограничилась патриархом Филаретом, который, кроме своего духовного сана, был еще и отцом царя Михаила Федоровича. Жалобы патриарха Никона на то, что государь „расширился над церковью“, закончились ссылкой патриарха в Кирилло-Белозерский монастырь. Последний патриарх, Адриан, уже ничем не мог выразить своего протеста против политики Петра. Церковная политика Петра, точнее, его поведение по отношению к церкви, было, несомненно, поведением кощунственным. Против него протестовали раскольники, но не протестовала официальная церковь.

Церковь не оказала поддержки ни императорскому режиму, ни Временному правительству, ни белой армии. Ни одна из борющихся группировок не подняла религиозного знамени. Ни Кронштадт, ни Ярославль, ни антоновское движение, ни бесконечные группировки зеленых никогда не оперировали религиозными символами и религиозными доводами. Фалангисты генерала Франко носили на шлемах иконки Пресвятой девы, у нас и этого не было» [242] .

Получалось, что церковное начальство в России назначалось московским или петербургским руководством. Даже в чрезмерно либеральном для своего времени своде законов Сперанского раздел «о вере» провозглашал верховенство монарха в церковных вопросах: «Император, яко христианолюбивый государь, есть верховный защитник и хранитель догматов господствующей веры, блюститель правоверия и всякого в церкви святой благочиния» [243] .

Соответственно, вся существовавшая в светской власти должностная иерархия автоматически переносилась на церковную организацию. Назначить епископа или митрополита можно было лишь с согласия губернатора (в советский период — секретаря обкома), а назначение в приход сельского священника зависело от помещика или, позднее, секретаря райкома, или даже председателя колхоза. Поэтому церковная власть всецело зависела от светской и, в более широком смысле, от тех тенденций, которые были в обществе. Церковь фактически плыла по течению.

Вот частные, но весьма характерные примеры: «Правление колхоза „Пролетарий“ Ставропольского района обратилось с просьбой к местному священнику повлиять в своей проповеди на колхозников, чтоб они лучше работали. В одном из сельсоветов Курской области плохо шло распространение государственного займа, решили пригласить священника, который за короткий срок организовал распространение займа, выполнив задание по сельсовету на 100 %» [244] .

Все административно-политические пертурбации в обществе напрямую проецировались на кадровую политику церкви. «Новые назначения были связаны с перемещением архиереев с кафедры на кафедру. Здесь нарушалось каноническое право: в соответствии с 14-м правилом апостолов, постановлениями I Вселенского Никейского, Антиохийского и Сардикийского соборов перемена кафедр допускалась только в случае чрезвычайной необходимости. То, что в каноническом праве определялось как исключение, стало в России правилом. В 1863 г. из архиереев, рукоположенных до 1856 г., только двое служили без перемещений. Архиереи остальных 53 епархий переменили кафедры от двух до семи раз. В среднем каждый из них за всю свою жизнь менял три кафедры, каждая из которых раз в семь лет получала нового владыку» [245] . Такая кадровая нестабильность, естественно, не способствовала идеологической независимости служителей церкви всех рангов.

Люди, выраставшие в подобной атмосфере, были убеждены, что идеология — это то, что всегда служит мирскому и одобряет действия властей по принципу «нет власти аще не от Бога». Начальство всегда право уже в силу должностного положения. На протяжении столетий русской истории буквально по пальцам можно пересчитать случаи, когда официальная церковь осудила те или иные действия государства.

Особенно ярко это проявилось во время церковного раскола, когда не церковные иерархи выступили за сохранение стабильности, за незыблемость традиционных обычаев и ритуалов. Наоборот, официальная церковь поддержала кощунственные, по мнению паствы, никоновские нововведения. Борьбу за спасение «святости» православия были вынуждены вести сами низовые ячейки-кластеры — церковные общины. В ходе этой борьбы, принявшей форму церковного раскола, произошло очередное «русское управленческое чудо» — преследуемые государством и официальной церковью, лишенные привычного руководства, раскольники проявили столько энтузиазма, инициативы и организованности, что создали фактически «непотопляемые» церковные структуры со своей идеологией, экономикой и иерархией.

Будучи поставлены в заведомо невыгодные экономические условия, в частности до 1782 года раскольники платили подушную подать в двойном размере, а также половинной податью облагались лица женского пола (остальное население страны вообще не платило подушную подать за женщин) [246] , — старообрядческие общины неуклонно крепли в хозяйственном отношении. Уровень грамотности среди старообрядцев значительно превышал средний по стране [247] . В 1860 году чиновник, отвечавший за официальную политику в отношении сектантов, насчитал, что шестая часть всего православного населения страны привержена старообрядчеству [248] . Невзирая на все гонения, старообрядческая церковь два столетия усиливала свое влияние на общество, богатела, вела обширную колонизацию, и в конце концов самодержавие манифестом 1905 года было вынуждено ее легализовать.

Что только светские власти не вытворяли с многострадальными священнослужителями! При Анне Иоанновне «терроризированный епископат в стремлении доказать свои верноподданнические чувства доходил до того, что стал носить панагии с изображением вместо богородицы самой Анны Иоанновны в обычном декольтированном виде; но и это кощунство не помогало» [249] . В отношении священнослужителей применялись телесные наказания [250] . Петр III «вообще не стеснялся с церковью: издал приказ об удалении из церквей всех икон, кроме Христа и богородицы, и предписал всем священникам обрить бороды и носить штатское платье» [251] . И все это издевательство терпели безропотно. Впрочем, по сравнению с большевистскими массовыми репрессиями служителей церкви любые антицерковные выходки государей кажутся детскими шалостями.

В годы революции и гражданской войны было неясно, кто в итоге удержит государственную власть. Церковь была дезориентирована и поначалу по вполне понятным причинам склонялась к поддержке антибольшевистских сил. Патриарх Тихон в «Послании к архипастырям и всем верным чадам Русской церкви» от 19 января 1918 года предавал анафеме тех христиан, или хотя бы по рождению своему принадлежащих к церкви лиц, которые творили насилие над невинными людьми либо принимали участие в мероприятиях, направленных против русской православной церкви. Он призвал прихожан «активно становиться в ряды духовных борцов», которые «силе внешней противопоставят силы своего святого воодушевления», и «не вступать с извергами рода человеческого в какое-либо общение» [252] .

Но как только советская власть утвердилась, церковь изменила свою политическую позицию. 3 июня 1923 года Тихон пишет письмо в Верховный суд РСФСР: «Я отныне советской власти не враг, я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и от внутренней монархической белогвардейской контрреволюции» [253] . В 1927 году была принята «Декларация патриарха Сергия», призывавшая верующих и духовенство «не на словах, а на деле показать себя верными гражданами Советского Союза, лояльными советской власти» [254] .