Чтение онлайн

Но взгляды на мир у Маяковского и Вознесенского очень разные.

Вознесенский чаще всего ужасается миру, вне зависимости от того, социалистический он, или какой другой. Маяковский приветствовал мир машин, роботов и прочей бесспорно полезной…нежити, но она была в его время еще фантастикой. А Вознесенский, видя её уже реальной, с самого начала отказывается быть «трубадуром турбогенераторов». Маяковский заботился, как бы погромче. Вознесенский хоть и тоже — во всю глотку, но — "тишины!".

Теперь — о важнейшей стороне структуры его стиха: почти в каждом стихотворении Вознесенского слышна некая мелодия, давно нам знакомая, и она вносит дополнительный смысл, в ней есть то, о чем не сказано в словах. Например — стихотворение "Стриптиз". Почему он в ритмах Камаринской? Что это дает? Ассоциация с Мусоргским? Да. «Пляски смерти» тоже ведь на ритмах Камаринской основаны! И вот уже этим ритмом мы подсознательно определяем картину, нарисованную Вознесенским. Так музыка вносит дополнительное измерение. Вот ведь и хабанера небоскребов тоже для этого.

"Страшный мир, он для сердца тесен!" — но ведь это Блок? Да. Страшный мир, а не "Летающий пролетарий" Маяковского находит свое продолжение в поэзии Вознесенского. Мир роботов — и живых, и металлических его ужасает.

…в офисы, как в вагонетки –

Некогда, некогда, некогда!

Толпами автоматы

Топают к автоматам,

Сунут жетон оплаты,

Вытянут сок томатный.

……………………………………

Быть человеком некогда!

И он, этот робот-букашкин "нынче вопит: зайчатины! 3автра взвоет о человечине!".

А вне государств, политических систем, границ –

Лишь одно на земле постоянно,

Словно свет звезды, что ушла,

Продолжающееся сиянье –

Называли его — душа,

И опять перекличка с Блоком:

Пускай, грядущего не видя,

Дням настоящим молвить: "нет!"

Но — главное, ключ, эпиграф ко всей поэзии Вознесенского, конечно, в строках его, видимо, лучшей поэмы «Оза»:

Мы — не хлам для аукциона,

Я — Андрей, а не имярек!

Все прогрессы — реакционны,

Если рушится человек

Прямая перекличка с Николаем Бердяевым: «Новое средневековье».

Раб стандарта, царь природы,

ты свободен без свободы.

Ты летишь в автомашине,

а машина без руля!

Символом добра-тепла, всего человеческого, становятся две туфельки. Вдруг. Крупным планом, будто на экране воображения –

В мире не топлено, в мире — ни зги.

Вы еще теплые, только с ноги.

Как перед танком присели голубки…

Танк — против нежности… Металл против души.

О, хищные вещи века!

На душу наложено вето! –

Эти строки подсказали Аркадию и Борису Стругацким название одного из романов: «Хищные вещи века»

В мире букашкиных неминуемо: «Хам эпохальный грядет по холмам, потрохам — хам!»

И в другом месте:

Неужели Шекспира заставят каяться в незнании «измов», неужели Стравинского поволокут с мусорным ведром на седой голове по воющим улицам?

Это Китай тех времён, но опять же — далеко не только Китай:

"Чую Кучума!" И если не опомнимся, то ведь никого не спасет уход "в горы и в бороды".

Будь же проклята ты, громада

Программированного зверья.

Будь я проклят за то, что я

Слыл поэтом твоих распадов…

И пусть "нас мало, нас очень мало», но «победит чело, а не число». Так уверены все мы были в этом в те самые наши «бурные шестидесятые»… И порой не видели, что сама эта «бурность», это задыхание времени убивает и любовь, и человечность…

Я тебя никогда не увижу,

Я тебя никогда не забуду

Это романс из поэмы "Авось". В ней враг любви — огромные расстояния. А в стихах о наших днях что? Некоммуникабельность. Не береста, посланная из Новгорода в Киев — а телефонный звонок. Связь несравненно совершеннее. И всё же.

А может ангел в кабеле,

Пришедший за душой?

Мы — некоммуникабельны!

Отбой!

И вечная классическая тема — прославление любви, но неодолимо противоречие между вот этой самой некоммуникабельностью и стремлением прорвать ее стену. Лирический вопль рефрена — банальнейшей фразы — становится вдруг трагическим эхом:

Ты музыка счастья, я — нота разлада

Ну что тебе надо еще от меня?

Прорыв сквозь некоммуникабельность, да, возможен, но трагичность в том, что только на миг, и миг этот несберегаемый:

На ветру мировых клоунад

Заслоняем своими плечами

Возникающее между нами,

Как ладонями пламя хранят.

Опять — словно туфельки перед танком…

Интерьер на площади — это не только так описан храм Василия Блаженного, откуда «действа, как бы с крыльца, адресовались непосредственно небесам, толпам, России». Интерьер на площади — это и душа нараспашку, без которой от поэзии остались бы одни побрякушки.

Это — росло у Бориса и Глеба

В хохоте нэпа и чебурек,

Во поле хлеба — чуточку неба!

Небом единым жив человек!

(Марку Шагалу)

Вознесенский как-то мне говорил, что в России, с её крайностями, при русском экстремизме, а точнее максимализме, всё может статься.

Не случайно в России и подвижничество бывало высокое, а с другой стороны — «Пошли дурака богу молиться, так он и лоб разобьёт».

Докладчик порой на лектории

В искусстве силен, как стряпуха,

Раскроет на аудитории

Свою порнографию духа.

Стряпуха — та самая, видимо, которая по Ленину и должна управлять государством!

"Порнографией духа" выглядит поэма Вознесенского "Лонжюмо", и еще несколько его столь же коньюнктурно-бессовестных стихотворений, вроде просьбы убрать Ленина с денег.

И тут бесследно исчезает поэт…

Как некогда Николай Алексеевич Некрасов, написавший оду Муравьёву-вешателю, потом каялся: