Чтение онлайн

26 мая 1990 г.

Сегодня мы с вами встречаемся еще с одним замечательным человеком, который для нас как бы открывается вновь, — это Георгий Петрович Федотов. Совсем недавно в журнале «Наше наследие», который по крохам собирает многое из того, что было рассеяно, рассыпано и уничтожено, появился отрывок из его книги «Святые Древней Руси» с предисловием нашего замечательного историка культуры Владимира Топорова. Прошло почти семьдесят лет с тех пор, как последняя работа Федотова была опубликована в России (она вышла в 1925 г.). Федотова часто сравнивали с Герценом. Действительно, он умел облекать исторические, историко–философские проблемы в яркую публицистическую форму. Но он не стал легендой при жизни, как Герцен, хотя и был эмигрантом и умер на чужбине. И не был он, подобно Бердяеву и отцу Сергию Булгакову, достаточно известен в России до своей эмиграции. Совсем недавно, в 1986 г., исполнилось сто лет со дня его рождения.

Истоки Георгия Петровича — на Волге. Он родился в Саратовской губернии в семье чиновника, служившего при градоначальнике, родился в той самой среде и обстановке, которая описана у Островского. Мать его, женщина тонкая, чуткая (она была учительницей музыки), очень страдала от бедности, которая вошла в их дом вскоре после смерти ее мужа, Петра Федотова. Им помогал дед, который был полицмейстером. Она перебивалась уроками музыки.

 Георгий Петрович Федотов

Федотов был хрупкий, ростом небольшой, нежный мальчик. Такие люди часто бывают изломаны комплексами, у них очень часто бывает «комплекс Наполеона»: им хочется доказать всему миру свою значимость. Как бы опровергая это, в общем справедливое, наблюдение, Федотов с детских лет проявлял поразительную гармоничность характера. В этом отношении его невозможно сравнить ни с кем из натур великих мыслителей, которые недавно перед нами прошли.

Георгий Петрович Федотов

И бурный, гордый Бердяев, и страдающий, порой мятущийся, но устремленный, страстный отец Сергий Булгаков, и Мережковский с его противоречиями: «Бог — зверь — бездна», и Толстой с его титаническими попытками найти новую религию — у них этого не было. Георгий Петрович, по воспоминаниям его школьных товарищей, поражал всех своей доброжелательностью, своей мягкостью, приветливостью, все говорили: «Жорж самый добрый у нас». При этом — колоссальный интеллект! Он мгновенно схватывал все! Естественно, этот обывательский волжский быт его тяготил. Он с самого начала был там белой вороной, но никогда этого не показывал. Просто в его гармоничной душе зрела спокойная и уверенная мысль: так дальше жить нельзя, это нужно радикально менять.

Федотов учится в Воронеже, потом возвращается в Саратов. В это время он, юношей, уже начинен идеями Писарева, Чернышевского, Добролюбова. Почему это так? Почему он, давший впоследствии самую уничтожающую, при этом объективную и хладнокровную критику их идей, был увлечен ими вначале? По той самой причине: он честно, искренне, умом и сердцем понимал, что так дальше жить невозможно, а они звали к преобразованию.

Федотов хочет служить народу, но не так, как Булгаков, который занялся политэкономией. Сначала он хотел заняться инженерией, чтобы поднять индустриальный уровень отстающей страны. Но прежде чем заняться действительно наукой, он, как и многие молодые его сверстники, начинает приходить на собрания революционеров, народников, марксистов, хранит у себя нелегальную литературу, и кончается это тем, что приходят его арестовывать, и жандарм шепчет: «Тише, тише», — чтобы не разбудить деда (дед — полицмейстер). И так, не разбудив деда, тихонько уводят Жоржа под руки.

Но хлопоты деда привели к благоприятным результатам. За нелегальную подрывную деятельность он получил не очень суровую меру — его выслали в Германию, где он жил в Иене и других городах, слушал курсы в университетах (вот такая была ссылка!) и впервые заинтересовался историей. И вдруг Федотов, с его могучим цепким умом, уже тогда, на рубеже столетий, понял, что лозунги, утопии, политические мифы — все это никуда не ведет, все это не может изменить мир и не может привести к тем результатам, о которых он мечтал.

Он присматривается к работе немецких историков, главным образом медиевистов, специалистов по Средним векам. Его интересует эта эпоха, потому что он уже тогда понял, что разобраться в сегодняшней ситуации можно только проследив все этапы ее возникновения. Европейская ситуация, впрочем, как и российская, уходит корнями в средневековые модели — политические, социальные, культурные и даже экономические. И, возвратившись после ссылки в Петербург, он поступает уже на исторический факультет.

И тут ему повезло: его профессором стал знаменитый петербургский историк Гревс, немало получил он от Владимира Ивановича Герье — это были крупнейшие специалисты, блестящие педагоги, мастера своего дела. Они помогли Федотову не только искать в Средних веках какие-то реалии, но и полюбить эту эпоху, помогли стать специалистом высшего класса. Но когда он кончил Петербургский университет, грянула Первая мировая война, и медиевисты стали не нужны.

Он устраивается работать в библиотеку, все время думает, изучает, что-то отбрасывает. Это время — годы его учения в высоком, гетевском смысле. И когда наступает Февральская революция, а затем Октябрьская, Георгий Петрович, молодой человек, еще холостяк, встречает ее с полным пониманием ситуации, как настоящий историк. Проводя впоследствии глубокий сравнительно–исторический анализ, он говорил о том, что насильственные действия — не путь к свободе. Анализируя ситуацию Французской революции, Федотов одним из первых объяснил, что Французская революция не была колыбелью свободы — она создала централизованную империю, и только военный крах империи Наполеона спас Европу от тоталитаризма XIX века.

Далее он отметил, что в предшествующих формациях (будучи хорошо знаком с марксизмом, Федотов любил употреблять эти термины, он прекрасно ориентировался в марксистской историографии), средневековых и капиталистических, уже содержались многие элементы свободного развития социальных структур, экономики и политики. Средневековье ковало автономии и независимость городских коммун, и предшествовавшее Французской революции капиталистическое развитие сделало для свободы гораздо больше, чем кровопролитие, учиненное Робеспьером, Дантоном и их приспешниками. Напротив, эти события, 200–летие которых мы недавно отмечали, отбросили страну назад, и это кончилось бы очень трагично для Франции, если бы не было пресечено ликвидацией Робеспьера, а потом и Наполеона.

Не надо думать, что термидор, когда был убран Робеспьер, — это был путь к свободе: нет, «смерть Робеспьера очистила, — говорит Федотов, — путь для “маленького капрала” — Наполеона». Ушел кровавый диктатор–романтик XVIII века, и пришел новый диктатор XIX века — они всегда появляются, когда общество приходит в состояние дестабилизации.

Российскую революцию в целом (Февральскую, Октябрьскую) Федотов называл великой и сравнивал ее с Французской революцией. Но необычайно сдержанно оценивал перспективы происходящего. И то, что он говорил о Французской революции, позволяло ему предвидеть в ближайшем будущем возникновение того, что мы сейчас называем административно–командной системой. Он это видел в те самые годы! История научила его, позволила ему быть прогнозистом (конечно, не сама история, а внимательный и объективный подход к событиям).

В это время Федотов женится, ему надо кормить семью. Наступает разруха, голод, из Петербурга он едет опять в Саратов — там еще можно было жить в это время. И вот — перелом! Вещь, казалось бы, невинная: университеты тех лет (начала 1920–х годов.) вступали в шефские отношения с различными крестьянскими и рабочими объединениями — брали под свое покровительство, те их подкармливали, эти им читали лекции. (Фантастические были вещи! К слову сказать, Мережковский, когда бежал из России, в 1920 г., имел на руках командировку читать в частях Красной армии лекции о Древнем Египте — это нарочно не придумаешь!) Подобного рода лекции и такого рода отношения возникли между Саратовским университетом и рабочими объединениями. Но при этом происходили митинги, на которых вся профессура должна была выступать и тренироваться уже в тех верноподданнических речах и разных знаках, которые Федотову совершенно не импонировали. И он сказал, что на компромисс не пойдет — даже ради куска хлеба. В нем, в этом маленьком, хрупком человеке, было что-то рыцарское. Это продолжает в нем удивлять; другое дело Бердяев, который был действительно потомок рыцарей, могучий человек, а этот — тихий, скромный интеллигент — сказал: нет! Он бросает Саратовский университет и с семьей уезжает в Петербург, нищий, голодный Петербург двадцатых годов!

Федотов пытается публиковаться. И тут он встречает замечательную, интересную личность — Александра Мейера. Человек философского склада ума, проницательный, с широкими взглядами; еще не христианин (хотя по рождению протестант, из немцев), но очень близок к христианству. Мейер чувствовал себя хранителем культурных традиций. Нам сейчас это кажется донкихотством. Когда кругом были голод, разруха, безумие, расстрелы, Мейер собрал вокруг себя горсточку людей, в основном это были интеллигентные люди, которые систематически читали доклады, рефераты, духовно общались. Были среди них и христиане, и неверующие, но близкие к христианству, — это не было какое-то церковное объединение, а был маленький очаг культуры. На первых порах они даже пытались издавать газету (по–моему, она вышла в 1919 г., но ее тут же прикрыли).