Чтение онлайн

Я возвращалась домой и думала обо всей запутанности, драматичности и комичности ситуации. Отец, который был талантливым художником, ярким и значительным человеком, был растерзан и подавлен. Казалось бы, чего ему не хватало? При его увлеченности творчеством ему повезло, что он не состоял ни в КПСС, ни в каких-либо комиссиях ЛОСХа, презирал чиновников от искусства и никогда не стремился преподавать в советских художественных вузах. У него были "свободные" ученики, которые его ценили и любили, он был хорошим воспитателем, даже не побоюсь сказать, тренером. Более того, он сумел научить меня мастерству, профессии, рассказать мне, что мир велик, а искусство не ограничивается только "русским фольклором", и именно поэтому, оказавшись через много лет на Западе, я совершенно естественно вошла в незнакомый художественный мир.

Так почему же, вопреки происхождению, семье, культуре, воспитанию и чувству "своего", затягивало отца в это совсем страшное, с которым не то что бороться, а было невозможно обмануть или перехитрить? И все его разговоры о том, что через пару лет грядет новая Россия и те, кто придет на смену, будут иначе руководить страной, мне казались сплошным бредом. Вроде вечных рассказов об инопланетянах, которые из космоса за нами наблюдают и не дадут нам погибнуть, потому что только они знают, какие мы (русские) хорошие. Он походил на путника, попавшего в зыбучий песок пустыни, который его все глубже и быстрее засасывал. А до руки, протянутой в спасение, он уже не дотягивался.

Степени его заангажированности во всей этой страшной "системе" я тогда не знала, а узнала все гораздо позднее, уже в Париже. Ко всей бредятине, которую он иногда нес, я относилась со смесью страха и стыда за него. Помню, что он мне уже после своего возвращения из Швейцарии и нашего разговора позвонил и сказал, что поедет в Москву на встречу с каким-то Володей. Почему-то я запомнила, что он получил повышение, переведен из Ленинграда и хорошо говорит по-немецки.

Но наше гуляние белой ночью и предложение поехать в гости к Ирине Бриннер неожиданно получило развитие. У меня в скором времени должен был состояться суд по разводу, но мой супруг объявил, что не приедет из Харькова (на то есть обстоятельства) и просит отложить все до ноября. Все как бы зависало. Буквально в те же недели я получила заказное письмо от Ирины Бриннер, с приложенным приглашением. Письмо было написано немного старомодным, но красивым почерком и содержало милые пожелания к моему вероятному и желанному приезду. Была и ее фотография, красивой, ухоженной и решительной женщины лет шестидесяти. Видимо, это дама здорово втрескалась в моего папочку, раз готова пригласить к себе в гости "неизвестную дочь", подумала я тогда. Активности я никакой не проявила, сообщать отцу не стала, а главное - что не замечталось и не забрезжилось поехать в гости. Может быть, так все и кануло бы и покатилось иначе в моей жизни, если бы не отвратительное поведение моего супруга, из-за которого я совсем впала в отчаяние, и полное непонимание ситуации. Уже потом, после многих лет, мне хотелось ему сказать, сидел бы тогда тихо - не суждено бы было мне поехать в Швейцарию и встретить мою судьбу. Перевесила эту чашечку весов именно песчинка! Не она ли меняет историю стран и народов, не говоря о судьбах людей?!

В июле я сообщила отцу, что готова принять предложение Ирины. Он обрадовался, как ребенок, которому подарили долгожданную игрушку.

Для оформления бумаг на поездку я должна была получить "характеристику" в Союзе художников (кажется, ее давал партком). Я волновалась. Во-первых, в КПСС я не состояла и была неактивным членом ЛОСХа, после Болгарии на меня накатали телегу и это у них осело, потом они могли задать мне различные вопросы, на которые я не смогла бы "хорошо" ответить. В их глазах моя поездка в гости к незнакомой даме, не родственнице, выглядела странно. Ехала я не к тетям, а к малознакомой подруге отца (тетя Ирина к этому времени скончалась, а тетя Нина в девяносто девять лет была не в состоянии приглашать). Но самое главное, моя просьба об оформлении шла почти следом после пятимесячного скандального отсутствия отца, с разговорами, сплетнями и анонимками в его адрес со стороны Наталии Юрьевны: она писала во все инстанции, особенно после того, как он начал развод. В глазах парткома все это выглядело вопиющим нахальством, и я чувствовала себя неловко.

Я отправилась на это заседание с самыми плохими предчувствиями, прокрутив в голове все возможные вопросы и ответы. Комиссия состояла из десятка художников, активных профсоюзников и партийцев. Меня вызвали в порядке очереди "на ковер", зачитали мою просьбу и как-то стыдливо и враждебно молчали. Нарушил эту странную тишину председатель: он задал один только вопрос, как чувствует себя моя бабушка. Помню, я пролепетала, что ей девяносто девять лет и что ее разбил паралич после отъезда отца. "Да, конечно, вы должны поехать и поддержать вашу родственницу. Кто "за", кто "против", товарищи? Подымите руки!" Весь этот "детский сад" проголосовал "за". Бессловесная реакция этих людей и положительная рекомендация на поездку для ОВИРа меня поразили. Тем более, что исходило это от людей, которые шутить не умели и отвечали за свои подписи служебными местами и положением. Шел 1979 год, и те, кто помнит это время, конечно, поднимут брови от удивления. Могли отказать и не рекомендовать поездку к отцу и матери, не то что к какой-то знакомой.

Собрала я все необходимые бумажки и пошла с ними в районный ОВИР, где меня необыкновенно ласково встретила пышная блондинка, которая некоторое время назад выдавала мне анкеты.

– А я вашего папу знаю, очень интересный мужчина, - довольно игриво заявила она, принимая от меня комплект заполненных бланков.

Ого, подумала я, неужели и здесь мой папа проявил свой шарм. Но когда же он успел?

– Я все передам в городской ОВИР, а уж вас оттуда известят открыткой.

В полутемном коридоре сидели малочисленные граждане, ожидающие своей очереди на прием к блондинке. Все они сразу вытянулись на своих жестких стульях, и в глазах у них возник один молчаливый вопрос: "Ну как там?" Мне было не по себе, я быстро вышла, по милицейской лестнице спустилась на улицу и закурила. Я должна была пройтись, меня охватила вдруг такая душевная тоска, будто во мне что-то оторвалось и обратно уже не воротишь. Может быть, это предчувствие надвигающейся беды, перемены жизни стало в тот момент так реально, что почудилось, будто кто-то прошептал мне над ухом: "Вернись и забери свои бумаги". Но, видимо, в тот период жизни перевесило состояние безразличия.

Я решила, что если меня пустят в Швейцарию, то я поеду, а если откажут - и то хорошо.

ВЕЩИЙ СОН

Пройдет много лет, и найдутся историки и психологи, которые сумеют определить феномен, начавшийся с русским человеком в середине шестидесятых годов. В журналах "Молодая гвардия", "Октябрь", "Новый мир" и просто отдельными книгами появились первые писатели-"деревенщики". Их произведения были встречены с энтузиазмом и восторгом. Изголодавшаяся по живому слову интеллигенция, инженерия, физики-лирики, художники и просто читающий люд восприняли это явление как глоток кислорода. Разочарованность в идее в ближайшие годы построить "социализм в одной отдельно взятой стране", отчаяние полуголодного народа как в деревнях, так и в городах "догнать и перегнать Америку" и невозможность реализовать себя в этой стройке привели к странному явлению - советский человек потянулся из города в деревню. Василь Быков, Белов, Шукшин, Астафьев породили целое движение: вхождение в народ или бег интеллигенции в природу. Тогда это было своеобразным утопическим и психоаналитическим проявлением "совка", достигшим сейчас, в двадцать первом веке, масштабов глобальных. Совинтеллигенция находила настоящую цель в жизни, скупая по дешевке дома в деревнях, строя и восстанавливая их, парясь, как мужики, в бане, копая огороды, доя коров, разводя кроликов, соля, маринуя и "закручивая банки" на зиму, а потом храня выкопанную картошку на своих городских балконах. Чем дальше от города покупался дом, тем романтичнее было пребывание, хотя частенько в нем не было даже электричества, а добираться в глухомань приходилось на попутках с вдребодан пьяными шоферюгами.

Был разгар лета, и я решила не ждать в городе извещения из ОВИРа о поездке, а продолжить свои поиски подходящего деревенского дома. Моя мечта скрыться в деревенском углу была по тем временам, как видим, не оригинальна. Я планировала, что после возвращения из моего "турне" (если таковое состоится) мы с Иваном могли бы обосноваться в такой деревне. Отец, который вечно что-то строил и не достраивал, продал свой дом-башню на реке Мсте, но рядом в деревне с красивым названием Морозовичи жила дорогая моему сердцу женщина. Звали эту простую, из раскулаченных старообрядцев новгородскую крестьянку Мария Михайловна. Ей было под шестьдесят, и именно она оказалась моей крестной матерью. В ее небольшом доме было уютно, чисто, много икон, она спасла их при разорении местной церкви, которую продолжали разбирать на кирпичи местные колхозники. Маша в колхозе не состояла, удалось ей избежать этой подневольности благодаря мужу: он работал шофером грузовика в соседнем райотделении. Когда мы с ней познакомились, она была овдовевшей, единственная дочь вышла замуж и уехала в Новгород. Наше давнее знакомство началось еще со времен папиного деревенского романа, который Маше был известен в подробностях, но она старалась не вспоминать об этом при нашем ежевечернем чаепитии у самовара. Она была набожна и очень строга, сумела сохранить в душе то, что называется страх Божий. Не было в ней ханжества и нравоучения, но сердечное отношение к развалившейся нашей семье вызывало в ней чувство обиды на моего отца. "Срам какой, неужто Иваныч грех на душу возьмет, разведется с Лидой (моя мама). Бога он не боится". Изработанность выносливого от природы тела не убила в ней молодости душевной. В свои шестьдесят лет она могла часами косить, копать огород, доить корову и ходить за скотиной. Корову подарила ей я, радости Машиной не было границ, назвала она ее Дочей. Вот уж как ни старались Советы убить крестьянство, а оно, будто травка через асфальт, прорастало. Так и в Маше малая радость, которую я могла ей доставить через покупку скотины, кроликов, свиньи, вырастала в праздник. Как она за ними ходила, вела с ними разговоры, чистила клетки, мыла щетками поросят, и каждому было присвоено имя!

Пенсию Маша не получала, только дочь посылала ей кое-какие денежные переводы, но и то это было нерегулярно. Наша встреча и настоящая семейная дружба стала еще сильнее после моего крещения.

Мы приехали к Маше с Иваном и окунулись в покой и уют Морозовичей. Дом стоял прямо на реке, Мста с одного берега высокая, другой берег пониже. Лес вокруг с настоящими борами, нехоженый, а в тех местах, как известно, ни татаро-монголов, ни немцев не было, и совсем рядом курганные сопки, захоронения. В деревне было с десяток домов, в них только старушки, к двум из них приезжали на лето родственники. Один из таких домиков, что был рядом с Машиным, я и собиралась приобрести.

Конечно, я рассказала Марии Михайловне о своем намечаемом путешествии и даже попросила ее, в случае если я поеду в августе, приютить на лето Ивана и мою маму. Для нее Швейцария-Женева были в равной степени непредставляемым кусочком на планете, как и Ленинград-Москва. Она жила без телевизора, единственным источником цивилизации была радиоточка, которая вещала не всегда, а когда было электричество. В деревню раз в две недели, и только летом, привозили кино, на которое сходилось из соседних деревень трезвое население, состоящее из старушек и женщин с детьми. Редкие мужчины предпочитали ждать открытия сельпо, где на протяжении десятилетий был все тот же набор консервов, соли, сахара, слипшихся леденцов, хлеба и водки. Прислушиваясь к разговорам в очереди перед открытием деревенского магазина, я поняла, что великий русский язык состоит только из матерщины. Детки, которые возились в пыли, ожидая, пока их папы купят бутылку водки, а им комок слипшихся леденцов в кульке из толстой серой бумаги, тоже изъяснялись не на языке Пушкина. Моя Маша все это осуждала, в магазин ходила, но в очереди с разговорами не простаивала, а в кино тем паче ей было ходить "заказано". Соблазну и искушению греховному она себя старалась не подвергать. Во многом она напоминала мне мою нянечку, а то, что Маша стала моей крестной матерью, связывало нас троих особенно.

К моей поездке за границу она отнеслась как бы равнодушно, но почему-то стала отговаривать покупать дом. Причем все доводы, ею приводимые, и оговорки были для меня неубедительными, а чаще всего она возвращалась к своим любимым животным: что с ними будет, если она вдруг умрет. Я совершенно не могла понять, почему именно разговоры о болезни и смерти стали так ее волновать. Может быть, она больна, скрывает от меня что-то, не хочет зря волновать перед поездкой? В общем, я стала задаваться вопросами. Однажды вечером, сидя после ужина за самоваром, она как-то странно на меня посмотрела и сказала: "Молиться твоему Ангелу-хранителю буду. Надо, чтоб помог он тебе из кругов темных выйти. Если не я, то кто за тебя еще помолится".