Чтение онлайн

3. Если война жестока и дорога, то она такова независимо от того, летают ли американские летчики на высоте 5 тысяч метров или ниже.

4. Если дипломатия всегда предпочтительнее военных мер, то нужно всегда, любой ценой прибегать к дипломатии.

5. Если человеческая жизнь священна, то нельзя приносить ее в жертву, даже если жертва не живет в Европе и не имеет белой кожи (Le Monde Diplomatique. 1999. № 6).

А что, если поискать эти пресловутые стратегические интересы в другом месте? Почему все гуманитарные тревоги вспыхнули в марте 1999 года, а не в ноябре 1994, когда Борис Ельцин решил начать войну против непокорной Чечни? Почему можно защищать албанцев, но не чеченцев? А курды? Правда, многие считают, что курдская проблема осложняется тем, что Турция — член НАТО и с ней нужно обращаться осторожнее. И все же: не пора ли нам стать большими реалистами?

Ладно, предположим, что иногда можно отставить в сторону гуманитарные принципы, «абсолютно относительные». Но когда речь идет об албанцах и чеченцах, сходство становится просто поразительным: и в том, и в другом случае имело место «внутреннее дело» суверенного государства (именно благодаря этой формулировке Европа и США вышли из неудобного положения перед ельцинской Россией). И в том, и в другом случае необходимо было воспрепятствовать сепаратистским тенденциям. И в том, и в другом случае имелся очевидный этнический дисбаланс — большинство сторонников отделения принадлежало к иному этносу, нежели политическое руководство страны, и, следовательно. проблема не могла быть решена посредством референдума. На подобные вопросы дается один и тот же ответ: «В определенный момент необходимо положить этому конец». Такое объяснение ничего не объясняет, а, наоборот, увеличивает количество вопросов. В какой момент? Положить конец чему? Разве, согласно нашим священным принципам, права чеченцев и курдов имеют второстепенное значение? А права афганских женщин? И как можно приравнивать правителей западного мира к нетерпеливым, внезапно приходящим в ярость людям? Можно ли на полном серьезе считать европейских и американских руководителей настолько беспечными, чтобы при принятии решений такого масштаба поддаваться эмоциональным импровизациям? Можно ли забыть подозрительное поведение США и Англии во всей предыстории переговоров в Рамбуйе: вооружение OAK и ее использование Вашингтоном в политических целях? Остается только поиронизировать вместе с Норманом Мэйлером по поводу «высоконравственных чувств, которые при манипулировании ими на национальном и международном уровне вполне способны привести к катастрофе» (La Stampa. 1999. 25 мая).

Как ни крути, приличное логическое объяснение произошедшему найти невозможно. Значит, следует продолжить поиски на другом уровне, в ином контексте. В путаных заявлениях американского пажа Тони Блэра содержится зерно истины: война в Югославии в самом деле была «необходима», но не по тем причинам, которые громогласно объявлялись публике. Она была необходима для выживания Запада в его нынешнем виде и для управляющего им американского руководства. Пропасть между военной мощью, выдвинутой правителями мира, и незначительностью югославской мишени нельзя объяснить иначе, кроме как огромными размерами ставки в этой игре. Разрыв поразительный, невиданный, необъяснимый: с одной стороны — военная мощь самых сильных, богатых и развитых стран мира во главе с США, с другой — крохотный кусок земли и малочисленное население, возглавляемое Милошевичем. 11 миллионов сербов стали соринкой в глазу Европы: их страна — единственный островок, не подвергшийся «нормализации».

Теперь, когда война закончилась, проявляются подлинные, невысказанные ранее ее цели. Президент Клинтон посещает Словению и объявляет там новую балканскую доктрину, основанную на «независимости». «Независимости», которую теперь предстоит восстановить в Боснии, укрепить в Македонии и расширить до Косово и Черногории. Как с восторгом сообщает Энцо Беттидза; «Виновная в десятилетнем кровопролитии, утратив придаток Косово и спутник Черногорию, Сербия должна будет отказаться от мифа о себе как региональной державе и ужаться до моноэтнических границ, предшествовавших завоевательным балканским войнам» (La Slampa. 1999. 23 июня). Разумеется. Беттидза давал волю своим личным эмоциям, но в то же время он отчетливо выражает широко распространенное мнение, оформляющееся ныне в проекты различных канцелярий. Куда делись гуманитарные цели? Кто решил изменить повестку дня в иную сторону? Кто определил, что «восьмерка» заменит собой накренившуюся власть Совета Безопасности? Разве все это не обнажает окончательно существование плана, который уже не нужно прятать в благородные одеяния гуманитарной миссии после достижения военной победы? Но почему я говорю о «выживании Запада»? Разве, спросят многие, ему что-то угрожает? И при чем здесь проблема Югославии и маленького Косово? Почему именно сейчас, а не раньше и не в другом месте? Это ключевые вопросы, и ответ на них жизненно важен. И простым он быть не может. Я считаю, что на наших глазах только что произошло первое «столкновение цивилизаций» внутри великой американской империи, входящей в XXI век. Это было первое крупное испытание силой нового владычества, появившегося с исчезновением СССР, Варшавского договора, всего биполярного мира.

Если взглянуть на события под таким углом зрения, многое непонятное становится ясным, хотя каждый аспект требует внимательного анализа, прежде чем окончательно признать ответ истинным или хотя бы правдоподобным. Например, сразу становится очевидной необходимость такого впечатляющего применения силы. Битву, с самого начала описывавшуюся как символичная (хотя имелись в виду совсем иные символы), нужно было выиграть любой ценой. Не должно было остаться никаких сомнений относительно победителя, его несокрушимой мощи и несгибаемой решимости в достижении цели. И пока Милошевич продолжает властвовать в Белграде, пока он еще жив, американская победа для своей полноты будет требовать его головы, его жизни. Как и полного подчинения сербского народа, его коллективного покаяния, всеобщей самокритики. От сербов потребуется, во-первых, прогнать диктатора, а во-вторых, принять принципы победившего Запада и провести свободные выборы, на которых выиграют поддержанные Западом партии. До тех пор война с Сербией будет продолжаться, пусть и без бомбардировок, согласно принципу, что политика — продолжение войны другими средствами.

Зачем? Почему понадобилась эта демонстрация силы? Кому она предназначалась? И почему именно теперь? Начнем с последнего вопроса. Десять лет назад рухнула Берлинская стена. Так, на глазах у всех умер биполярный мир. Почему Америка 10 лет выжидала, прежде чем показать свою силу, утвердить новую власть в глазах всей планеты? В определенном смысле ответ очевиден:

Америке самой понадобилось время, чтобы осознать новые возможности, открытые историческими обстоятельствами. И тогда пришло головокружение от подлинной, безграничной власти. Победа в холодной войне оказалась в каком-то смысле неожиданной для той страны, которая страстно ее желала, не жалела на нее средств, но сама в нее не верила. Точнее, она верила в победу, но не надеялась, что та случится так быстро и окажется такой полной, беспрепятственной и безусловной. Потребовалось время, чтобы осознать масштаб собственного триумфа, вернее, двух триумфов. Дело было не только в том, чтобы оглянуться назад и переполниться головокружительной гордостью, охватывающей победителя над телом поверженного врага. Гордостью тем большей, чем острее была угроза поражения и сильнее страх. Но н глядя вперед и вокруг себя, Америка Билла Клинтона — для понимания дальнейшего следует все время иметь в виду, что все, о чем мы рассуждаем, произошло в течение двух президентских мандатов этого человека — видит только победы. Почти 10 лет это страна непрестанно движется вперед, бьет все рекорды. И ее уверенность в своих силах выросла, возможно, до наивысших пределов за всю ее недолгую историю самостоятельного государства.

Кое-кто уже заговорил о «поколении Доу-10000». Расчеты в самом деле впечатляют. В 1993 году средний промышленный индекс Доу-Джонса уже превысил 3500 пунктов. В июне 1999 — по совпадению, как раз после окончания воины в Югославии — он оставил позади десятитысячную отметку. Считая дивиденды, американский рынок произвел 242 % роста меньше чем за 6 лет. Фантастика! Такой результат может и должен получить объяснение, но это непросто сделать в нескольких словах. Газеты, журналы и аналитики всего мира занимаются этим феноменом. (Здесь мы не в состоянии его описать даже вкратце.) Все сходятся в очевидном: потрясающее ускорение американского экономического роста совпало с окончанием холодной войны и кончиной главного врага нашего века — советского коммунизма. Эйфория от победы породила ощущение безопасности. Безопасность проживала но конкретному адресу — Уолл-Стрит. Именно на Уолл-Стрит, в казну всей планеты, меньше чем за 8 лет, притекло около 2 тысяч млрд. долларов со всего мира. К несомненной динамичности американской экономики, к ее столь же несомненной гибкости, невероятной мощи технологического развития и в особенности коммуникационно-информационных технологий добавился новый фактор: Америка стала колоссальным пылесосом, всасывающим и умножающим капиталы. И процесс этот не случайный, не автоматический. Ему предшествовали и делили его возможным конкретные решения и действия, полновесная стратегия, созданная как раз на Уолл-Стрит и претворенная в жизнь — по поручению Уолл-Стрит — президентом Биллом Клинтоном и его командой. [10] Произошел взрыв «глобализации по-американски». (Использование данного термина — тоже не случайно. Речь идет не столько об объективном и неизбежном явлении глобализации, сколько о том, как ее интерпретируют в Америке, как ее реализуют в угоду американским национальным интересам. Мы еще вернемся к неодинаковости преодоления национальных границ, когда есть страны, которым позволено рассуждать в категориях национального интереса, а есть такие, кому это запрещено. Пока что важнее всего понять, почему потребовалось некоторое время для того, чтобы прояснилось новое положение на шахматной доске мира после холодной воины.)

Что же так неожиданно прояснилось в начале 1999 года? Что увидели на доске гроссмейстеры, определяющие судьбы мира? Почему так срочно потребовалась демонстрация силы? На первый взгляд все вышесказанное свидетельствует о том, что образ Америки в глазах мира на тот момент был наиболее выгодным для нее. Америка как локомотив мировой экономики, Америка, победившая инфляцию, Америка, преподающая всем уроки, экспортирующая повсюду свой образ жизни, культуру, технологию и ценности. «Наш успех — это успех американской капиталистической модели, наиболее близкой рынку в понимании Адама Смита. Несомненно, гораздо более близкой, чем коррумпированный и патерналистский азиатский капитализм, так привлекавший критиков американской системы в то время, как надувался азиатский пузырь. Теперь он лопнул — гордо писал Чарльз Краутхаммер 5 января 1999 г. — Мы — потомки искателей приключений, умевших идти на риск. В Европе и Азии живут те, кого они оставили за спиной» (Why America is doing so well (Почему Америка все делает хорошо?)// International Herald Tribune. 1999. 5 января). В подобных обстоятельствах Макиавелли посоветовал бы щедрую раздачу благ с одновременным жестким, патерналистским навязыванием непререкаемых решений там, где это необходимо. Князь на вершине своей славы не может угрожающе размахивать мечом. Если только положение фигур на шахматной доске — видное полностью лишь с определенной позиции — не подсказало ему, что нынешнее славное процветание под угрозой. В таком случае Князь мог бы признать целесообразным действовать не только «как лиса», но и «как лев». Это всего лишь предположение. Посмотрим, подтвердится ли оно.

Россия объявила себя наследницей СССР. Но она ею не стала и не могла стать, поскольку именно ее главенствующее положение в Советском Союзе привело его к разрушению. Это особенно наглядно следует из анализа российской оборонной политики. Советская военная доктрина, сформулированная во время горбачевской перестройки и ориентированная на ситуацию в мире «после холодной войны», стала доктриной «оборонной достаточности». Идея глобальной конфронтации с другой сверхдержавой была отставлена (стало ясно, что продолжать эту конфронтацию возможно, лишь сохраняя в стране авторитарное правление), и оборона перестраивалась в соответствии с изменившейся ситуацией. Но новая система обороны включала в себя весь советский военный потенциал: предполагалось, что вооруженные силы сохранят возможность эффективно действовать как в оборонительных целях, так и для сохранения той роли в мире, от которой обновленный Советский Союз отнюдь не собирался отказываться.

Потеря оборонной инфраструктуры и производственных мощностей, отошедших к бывшим советским республикам после распада СССР, привела к превращению «оборонной достаточности» в «недостаточность» по всем существенным параметрам. Советские вооруженные силы, сделавшись российскими, не просто поменяли вывеску. Переход совершался в обстановке жестокого экономического, организационного, психологического и морального кризиса. Он был похож даже не на отступление, а паническое бегство, во время которого флот, например, потерял больше половины своего плавсостава, значительную часть инфраструктуры и стратегические базы, необходимые для поддержания соответствующего оборонного потенциала. Вот несколько примеров.

По информации из заслуживающих доверия источников, в июне 1999 года «Маршал Неделин», разведывательный корабль в составе Тихоокеанского флота, спущенный на воду в 1983 году, был продан Индии за 2 млн. 300 тыс. долларов. Этот корабль был оснащен новейшей и сложнейшей аппаратурой слежения, обеспечивавшей российские Вооруженные силы значительной частью оперативной информации. Он был выведен из состава флота в 1997 году вместе с судами «Маршал Крылов» и «Маршал Бирюзс>в», которые еще ждут своих покупателей. «Российский военный флот с потерей этих кораблей лишился глаз и ушей», — заявил авторитетный представитель командования российским флотом.