Чтение онлайн

Истоки трагического конфликта – всегда в обстоятельствах чрезвычайных, ситуациях экстремальных, переломных для общества, народа, нации. Вот почему поиски в жанре трагедии у современных драматургов часто связаны с воплощением темы Великой Отечественной войны. Приоритетное звучание этой темы в советской послевоенной литературе подтверждает пророческие слова А. Толстого, сказанные в те огненные годы: «эта война на сотни лет останется отправной точкой для всех искусств – от эпопеи и трагедии до лирических стансов» [12] .

Современные драматурги наследуют опыт драматургии военного времени, и прежде всего Л. Леонова, его трилогии о войне: «Нашествие», «Ленушка», «Золотая карета». Пьесу «Нашествие» критики определяют как психологическую драму, возвышающуюся до трагедии. Народную трагедию «Ленушка» не случайно называли «черной жемчужиной» военной драматургии. Для Леонова война – прежде всего неизмеримые народные страдания. «В логической цепи: война – горе – страдание – ненависть – месть – победа – трудно вычеркнуть большое слово – страдание, – говорил писатель на драматургическом совещании в 1943 г. – …Горе народа, его испытания вызывают великое смятение чувств в душе художника, и тогда возникает созревший в тебе крик» [13] . Поэтика «Нашествия», «Ленушки», «Золотой кареты» подчинены художественному воссозданию трагедии жизни советских людей в условиях фашистского нашествия, а также его тяжелых последствий. Жизненные испытания героев воспринимаются в неразрывной связи с судьбой народной, и потому сами герои вырастают до больших символических образов-обобщений. Само «всёмужицкое горе» является народу в облике «женщины в черном» и стариков из «огненной деревни» Грачи; взывает к мести обугленное тело юного лейтенанта Темникова, похожее на «изваяние из дерева» и кажущееся «выше человеческого роста» («Ленушка»);«стучит в сердце» Федора Таланова трагедия истерзанной девочки Аниски («Нашествие»). Олицетворением мужества, мудрости и совести народной выступает старуха Демидьева. Образы полковника Березкина и ослепшего от ранений Тимоши Непряхина («Золотая карета») – это тоже и трагические судьбы, и жизнестойкость народная, и выражение высочайшего нравственного критерия в единоборстве гуманизма и жестокости. О поэтике леоновских трагедий написано много. Должное внимание уделено языковой и вещной символике пьес Леонова о войне, философской глубине сценических метафор, мастерству в создании трагедийно-патетического звучания произведения в целом. Отмечена важная роль в жанровой структуре его пьес развернутых ремарок, помогающих воссоздать психологическую атмосферу действия и одновременно трагическое состояние мира [14] .

Недостаточно, на наш взгляд, оценена критикой и театрами поэтическая трагедия о войне О. Берггольц «Верность» (1946–1954) [15] . На ней лежит отпечаток и высокой классической трагедии, и фольклорных традиций. «Что-то древнее, исконно русское, новгородское есть в этом превосходном действе, напоминающем нам о тех стародавних временах, когда народ собирал свою силу, чтобы сообща обрушить ее на врага», – пишет критик А. Павловский об этом произведении.

Основные события этой трагедии развертываются на главной площади разрушенного фашистами древнего города. Оживают двухтысячелетние камни, напоминая письменами о мужестве и героизме предков. Клятва защитников древнего Херсонеса эхом отзы вается в клятве защитников Севастополя, «вот так душа опоры ищет в прошлом». Сюда, на площадь, приносят люди свои страдания и здесь, помогая друг другу, обретают силы; здесь судят предателей и чествуют героев. Ряд образов трагедии навеян фольклорными традициями и исполнен глубокого символического смысла. Таков образ колодца, олицетворяющего силы родной земли. Он чудесным образом наполняется водой, когда надо напоить жаждущих жителей города, его защитников и героев-освободителей. Но колодец пустеет, когда к нему приближается предатель Жиго, приговоренный народом к казни голодом и жаждой. Застыла «с пустым кувшином над пустым колодцем» Анна, обманувшая людей ради собственного спокойствия, лишив их надежды на близкое освобождение. Но та же Анна, подвигом искупившая свою вину, вырастает на страницах трагедии в образ – символ народной мстительницы. В пьесе есть сказочный образ холмика-могилы убитого врагами воина, «цветущий и не увядающий много дней». Хотя фашисты периодически сравнивают его с землей;

Лучшие трагедии прошлых лет о Великой Отечественной войне сильны своей лиричностью, голос автора в них – голос души народной. Такое возможно только тогда, когда писатель, по образному выражению А. Блока, «сопоставляет себя с родиной», «болеет ее болезнями», «страдает ее страданиями», «сораспинается с нею» [16] .

Элементы трагедийной поэтики ощутимы в большинстве лучших пьес, посвященных этой теме в послевоенное время («Вечно живые» В. Розова, «Барабанщица» А. Салынского), во множестве инсценировок военной прозы («А зори здесь тихие» и «В списках не значился» Б. Васильева, «Берег» Ю. Бондарева и др.). Современные драматурги, пишущие о войне, несомненно, опираются на опыт своих предшественников, драматургов и прозаиков, ибо они представляют поколение не воевавшее. В последние два десятка лет заметно активизировались художественные искания в жанре трагедии в их творчестве.

Жанр своей пьесы «Эшелон» М. Рощин определил как «трагическая повесть», отведя в ней большое место авторскому голосу. В ней рассказано о войне, «но не о сражениях и бойцах, не о героях-воинах, кому и положено быть мужественными и стойкими, а о тех. кто выжил и выстоял, когда, казалось бы, нельзя было ни выжить, ни выстоять» (9, 4). Речь идет о детях, стариках, женщинах, которых война согнала с родных мест, разлучила с мужьями и отцами, ушедшими на фронт. Вагон-теплушка эвакуационного эшелона «несется в зловещем военном пространстве, словно земля в безжизненном космосе». Здесь, в тесноте вагона, рассчитанного на перевозку четырех лошадей или восьми человек, собрались совсем не знакомые до этого люди, каждый со своим горем, со своими проблемами, сиюминутными и дальними, страхом, отчаянием, надеждами. Сведенные вместе общенародной трагедией, они поставлены в такие условия, в которых нетрудно утратить все лучшие человеческие чувства, озлобиться, озвереть. «Уже взялись за свое холод, голод, грязь и тоска» (9, 12). В первых сценах автор подчеркивает отчужденность людей, недоброжелательность друг к другу, обостренные и бытовыми неудобствами, и постоянной угрозой смерти. Старшей по вагону Галине Дмитриевне никак не удается навести порядок, сплотить людей. Лишь дети, как всегда, беспечны и быстро находят общий язык… Такой первоначально заданный жизненный материал вполне мог стать основой жестокой повести о разрушении человеческой личности… Самыми страшными преступлениями фашизма, – пишет автор, – были преступления против человечности и, может быть, высшей их целью было: поставить людей в такие условия существования, когда низкое в человеке победит высокое, когда страх, отчаяние, отчуждение одолеют добро, идею, сострадание… (9, 4). Однако трагическое повествование Рощина о другом. Писатель психологически убедительно показывает, как постепенно сиюминутные страсти, мелочи быта вытесняются в душах чувством причастности к общенародному горю, чувством патриотическим. Беззащитные, беспомощные, изолированные от большого мира, люди эти начинают осознавать себя частью борющегося народа. Выжить, назло врагу выстоять – это пока все, что они могут в данных обстоятельствах. «Жить надо, – говорит работница Маша. – И пострашней бывало! А сейчас? Тем каково, кто там остался? Кого жгут да расстреливают?.. Станки зачем везем? Фронту без тыла не бывает! А тыл кто? Мы?» (9, 69). В пьесе лейтмотивом звучит бесхитростная песенка девочки Люси о смеющихся людях: «А эти люди, они смеются, они смеются, они смеются… Им говорят, вы что смеетесь. Такая жизнь, а вы смеетесь. Такая жизнь… а вы смеетесь… вы что же, люди… с ума сошли?» Мы видим, как постепенно оттаивают ожесточившиеся сердца, как на смену личным заботам, страхам, переживаниям приходит обеспокоенность судьбой детей, раненых, больных, слабых духом. Чем тяжелее испытания, ощутимее потери, тем больше сплачиваются люди, становятся уступчивее и добрее. «Мы как одна семья, – скажет в конце пьесы Галина Дмитриевна. – Да, вот увидите, мы еще вспомним… этот вагон, эти дни, эту войну вспомним… именно как что-то великое, что было между нами…» (9, 89). В трагически безвыходных обстоятельствах они сильны этим духовным родством. Не случайно все, как уже погибшую, жалеют Лену, которая ушла из эшелона в неизвестность, чтобы не испытывать постоянного страха смерти и где-нибудь в одиночку переждать войну.

Хотя действие трагедии развертывается в среде советских людей, основной ее конфликт – в единоборстве двух идеологий, гуманизма и античеловечности. Всего в одном эпизоде промелькнет лицо врага: мимо эшелона проведут пленного фашистского летчика. «Мама, смотри, он как человек?» – прозвучит недоуменный возглас ребенка. И действительно, Как постигнуть жестокую истину, что несущий людям смерть тоже имеет человеческий облик? Страшный взрыв сотрясает вагон-теплушку, обрывая на самой высокой, чистой ноте детскую песенку о смеющихся людях, перечеркивая мечты о мирной послевоенной жизни. Смерть, кровь, крики, стоны… Но, замерев на секунду перед горящим вагоном, люди «продолжают путь, поддерживая друг друга». Крик новорожденного «гражданина Васи Есенюка» утверждает неодолимость жизни. «Будь проклята война – наш звездный час!» – таков трагический парадокс пьесы М. Рощина «Эшелон».

К жанру трагедии обращается в своем творчестве драматург З. Тоболкин, написавший в 80-е годы несколько пьес о войне: «Реквием», «Похоронок не было», «Баня по-черному» («Сказание об Анне»). Второе название пьесы «Баня по-черному», данное ей в Серовском драматическом театре – «Сказание об Анне», – более удачно отражает ее жанровое своеобразие.

Действие трагедии происходит далеко от фронта, в глубоком тылу, за Уралом. Но война и здесь дает о себе знать. Заметно поубавилось мужчин на селе. Пришли первые похоронки. В каждой семье горе. Только в работе забываются люди, а работать приходится за всех ушедших. Как может поддерживает односельчан председатель колхоза, инвалид Бурмин, сам переживающий личную драму из-за невозможности быть на фронте. Одним словом создается картина, знакомая по многим произведениям о войне. Однако автор находит новые краски и художественные приемы, придающие этой картине большую силу художественного обобщения.

На первый план выдвигается образ Анны, самой горемычной изо всех женщин села, которую война лишила всех самых дорогих и близких. Четыре топора, воткнутые в бревно в центре сцены – удачно найденный сквозной образ-символ, единая внутренняя трагическая мелодия пьесы. Война оторвала от мирной жизни, от труда Демида Калинкина и троих его сыновей, Федора, Кирилла, Ждана. «Баню-то не достроили, а, плотнички?» – говорит Демид сыновьям при известии о войне. Топоры в бревне на опустевшем подворье Калинкиных поначалу «еще хранят тепло родимых ладоней», затем «терпеливо ждут своих хозяев» и, наконец, сами собой чернеют один за другим по мере ухода из жизни их владельцев. Символична композиция отдельных сцен. Так, в доме Анны рождается внук, в тот день и час, когда она получает похоронку на мужа. Одновременно раздаются два крика: горький стон Анны и крик новорожденного Демидушки.

Созвучен общему строю трагедии язык пьесы. Ритмика, метафорическая образность характерна для многих авторских ремарок («Анна закрыла лицо руками. От войны закрылась…»), монологов героев. В форме народного заклинания написан возвышенно-патетический монолог-молитва старика Семена Саввича: «Листья падают с тополя. Век их недолог. Люди-то разве листья? Продли ты их век, господи!.. Срок человеческий – от рождения до старости – тобой установлен. Надо ли его устригать?.. Войны! А человек для сотворения рожден, для хлебопашества!.. Все испытала та земле женщина, созданная тобой из ребра Адамова… Хоть небольшую оставь отдушину: детей ее сохрани…» (11, 244–245). Осуждение бесчеловечности, противоестественности развязанной фашистами войны – в финальных сценах трагедии, выстроенных как «видения» смертельно раненного, умирающего Ждана, «младшенького», последней надежды Анны Калинкиной. «В красном полусвете все кажется нереальным. Все зыбко, все текуче. Посреди этого красного мира Ждан смотрится неуместным белым пятном». Над ним склоняется отец, убитый на войне, и просит сына «быть», не умирать: «Пока есть ты, и я есть». Появляется видение «племянника Петра», не рожденного от погибших на фронте Антонины и Федора… Угасающему взору Ждана является молодая девушка, которая могла бы быть его дочерью, но… не стала. Война – это оборвавшиеся жизни, это неродившиеся дети, неосуществившееся счастье. Проклятие войны, сломавшей судьбы людей, которым было предназначено жить, творить, любить, – звучит на всем протяжении драматического «сказания об Анне», «матери русской, усталой, горькой, гордой» (11, 250).

Тема памяти войны, священного, звездного часа советского народа, особенно волнует современных драматургов. В пьесах, написанных на значительной временной дистанции, ощутимо стремление философски осмыслить героический подвиг народа в Великой Отечественной войне, оценить нравственные уроки трагедии через десятилетия. Во имя чего ушли из жизни миллионы людей? Достойны ли нынешние живущие этой великой жертвы?

Проблема «павшие и живые», глубоко волнующая художников всех видов искусства, нашла достойное воплощение во многих замечательных произведениях. Об этом знаменитое стихотворение А. Твардовского «Я убит подо Ржевом» и почти вся его послевоенная лирика, трилогия К. Симонова, поэма Р. Рождественского «Реквием», незабываемая графическая серия литовца Стасиса Красаускаса, фильм «Летят журавли» и многое другое. В этом ряду мы, к сожалению, не можем назвать пьес столь же высокого художественного уровня.