Чтение онлайн

Насколько волнует Вампилова проблема испытания человека бытом, можно судить по всем его пьесам. Смешны и одновременно страшны в своих жизненных установках его «серьезные» герои («серьезные» и «несерьезные», «ангелы» и «грешники» – такая градация вампиловских героев встречается в некоторых критических работах): «Любовь любовью, а… с машиной-то муж, к примеру, лучше, чем без машины» («Двадцать минут с ангелом»); «… если у человека есть деньги, значит он уже не смешной, значит, серьезный. Нищие нынче из моды вышли» («Прошлым летом в Чулимске»). В «Прощании в июне» есть спекулянт и жулик Золотуев, который явно выпадает из ряда «бытовых» персонажей комедии. Золотуев – это заявка автора на острую сатиру, гротеск. Этот человек живет по законам созданного им самим фантасмагорического мира. Всю жизнь свою после отбывания срока за воровство он положил на то, чтобы доказать, что честных людей нет, что он был посажен ревизором только потому, что предложил ему недостаточно крупную взятку: «Где честный человек?.. Кто честный человек?.. Честный человек – это тот, кому мало дают. Дать надо столько, чтобы человек не мог отказаться, и тогда он обязательно возьмет! Возьмет! Ревизор возьмет!.. Я говорю тебе, возьмет!» (47). Этот «кошмарный старик» убежден, что только на дать-взять строятся все человеческие отношения, что «друзей нет, есть соучастники».

В мире, изображенном Вампиловым, нет масштабных событий, экстремальных ситуаций, в которых обычно ярче всего раскрывается человеческий характер. Есть будничность, размеренное течение жизни, иногда нарушаемое незначительными происшествиями, есть самые обыкновенные люди с их повседневными заботами и интересами – чеховское «все как в жизни». Это и есть та среда, в которой пребывает вампиловский герой.

В театре Вампилова ощутимо пристрастие к одному человеческому типу – рефлексирующему человеку средних лет, ощущающему нравственный дискомфорт, недовольство своим образом жизни и «раннюю усталость» от нее.

В критике бытует мнение, что «непременный атрибут сознания вампиловских героев – сомнения, напряженный поиск-размышление», «анализ собственных психических состояний» – отражение «целостного феномена авторского сознания», что «объектом авторского изображения становится рефлективное сознание как персонажа, так и автора» [20] . В пьесах А. Вампилова сильно лирическое, авторское осознание судьбы своего поколения и себя самого на переходе от эйфории молодых людей 50—60-х годов, их надежд изменить весь мир, жить но-новому, быть неповторимыми, непременно состояться как личность – к краху социальных иллюзий, к осознанию себя детьми не коренных общественных преобразований, а лишь временной «оттепели», и как следствие, – к личным утраченным иллюзиям. Процесс, обозначившийся уже в психологической драме 60-х (Арбузов, Зорин, Розов, В. Панова), в творчестве А. Вампилова получил высокохудожественное, аналитическое обобщение. Как пишет исследователь творчества А. Вампилова Е. Гушанская, «Вампилов с фантастической чуткостью уловил момент „смены песен“ – переломный момент в развитии культуры» [21] .

Сфера действия в пьесах Вампилова – как правило провинция, таежная глубинка, окраина большого города. Автор внимательно всматривается в быт предместья, в психологию его людей. Однако понятие «предместье» у писателя не столько административно-территориальное, сколько нравственное. Главные герои пьес Вампилова: сельский учитель Третьяков, студенты Колесов и Бусыгин, инженер Зилов, следователь Шаманов – показаны в драматически напряженные моменты своей жизни, на «пороге», который надо переступить, чтобы расстаться со своим собственным «духовным предместьем». Жизненная ситуация, в которую они поставлены, требует от каждого из них решительного шага. От того, как они поступят, зависит вся дальнейшая их судьба. Проснуться перед «порогом» или продолжать существование-спячку; броситься в бой за справедливость или стоять в стороне и равнодушно предоставить другим «добиваться невозможного», «биться головой об стену»; признать свой образ жизни бездарным ее прожиганием, порвать решительно с прошлым и начать новую жизнь или продолжать воспринимать весь этот кошмар как должное – надо всем этим автор заставляет задуматься своих героев едва ли не впервые, приостановив своей волей привычный поток жизни, дав им возможность «осмотреться».

Одним словом, пьесы А. Вампилова по сути «проигрывают» различные варианты одного и того же типа человека, мучимого «внутренним» конфликтом от невозможности (или неспособности) достигнуть гармонии, соединения идеала с реальностью «привычными» способами: пользуясь узаконенными в обществе нравственных «мнимостей» правилами игры. Так, студент Колесов из «Прощания в июне» «должен был выбрать. Одно из двух»: университетский диплом ценой отказа от любви, или любовь ценой утраты будущей карьеры ученого-биолога. И вся безвыходность ситуации в том, что условия выбора выдвинул человек, от которого зависит дальнейшая судьба героя: ректор института Репников, он же – отец любимой девушки Колесова. «Вина» Колесова (и не его одного), по кодексу Репникова, в том, что он талантлив, горд, независим и позволяет себе поступать не по «правилам» репниковых: «Мне никогда не нравились эти типы, эти юные победители с самомнением до небес! Тоже мне – гений!.. Он явился с убеждением, что мир создан исключительно для него, в то время как мир создан для всех в равной степени» (с. 35). К концу пьесы, Колесов все же делает выбор, мучительно мечась между конформизмом и независимой, совестью подсказываемой жизненной позицией. По существу, он отбрасывает заявленную ранее философию жизни «по течению»: «Или жить, или размышлять о жизни – одно из двух. Тут сразу надо выбрать. На то и на другое времени не хватит», принимая вместо «или-или» более мудрое «и-и». Автор дает почувствовать душевную борьбу Колесова, вступающего в самостоятельную жизнь, с Колесовым – удачливым, талантливым, беззаботным студентом, любимцем фортуны. По сути он загнан в безвыходный круг: с одной стороны, однокурсники, не понимающие, чем он не доволен («все у него уладилось, все устроилось, все хорошо»), с другой – бескомпромиссно ненавидящий Репников («Ему сочувствуют – вот почему я его выгнал!.. Одним словом, он вздорный, нахальный, безответственный человек, и Татьяна не должна с ним встречаться!..); сама Таня, которую он предал, получив „взамен“ диплом; Золотуев, наконец, со своим вопросом: „Получил, значит, образование? Как это ты? Сколько дал?..“ Ответ Колесова многозначителен, за ним труднейшая борьба с самим собой: „Много дал… Много, дядя, вам столько и не снилось…“ (55). Он пробовал „играть по правилам“, нравоучительно предложив Тане при встрече „быть благоразумнее“ и забыть „сказку“ об их любви, сон о „беге босиком по лугу“. Но новое вмешательство Репникова прорвало кольцо: „Колесов. Мы соскучились, понятно вам это? Мы, может быть, вообще друг без друга не можем. По-моему, это дороже стоит. Вам не кажется?“ (61).

Не подействовала и „доплата“ Репникова – готовность оставить Колесова в аспирантуре. Конечно же, то, что Колесов в конце пьесы рвет диплом, за который он заплатил, – уже поступок. И в финальной сцене, возвращающей к начальному эпизоду, иной Колесов, хотя произносит те же реплики. Правда, в старом доме рядом с автобусной остановкой разучиваемые кем-то гаммы „звучат много бойчее, чем ранней весной“.

Кольцевая композиция используется автором и в „Старшем сыне“, и в „Прошлым летом в Чулимске“, давая ощутить перемены, происшедшие в героях. Студент-медик Бусыгин входит в „игру о старшем сыне“ человеком неустроенной судьбы (безотцовщина), скептическим по отношению к людям („У людей толстая кожа, и пробить ее не так-то просто“) и потому „подыгрывающим“ Сильве в неожиданно придуманной мистификации: „Надо соврать как следует, только тогда тебе поверят и посочувствуют“ (78). Анекдотично начавшаяся затея оборачивается для Бусыгина серьезным уроком жизни, знакомством с совсем иным, возвышенно-поэтическим взглядом на этот „безумный“, разваливающийся, неустроенный мир, быт, где, как оказывается, ложь может быть привлекательнее правды, где есть открытость, безоглядная доверчивость. Хочется согласиться с критиком С. Имихеловой, которая пишет: „Драматург строит интригу так, что привычная душевная неустроенность, всеобщая запутанность ложью, преодолеваются с помощью… встречи двух сознаний – трезво-реалистического и наивно-утопического, сознаний Бусыгина и Сарафанова“ [22] . С точки зрения трезвого рассудка, Сарафанов – „блаженный“, „ненормальный“, „не умеющий жить“. Не случайно его бросила жена; над ним иронизируют собственные дети, не принимая всерьез его творческие порывы, хотя по-своему любят его и оберегают его „тайну“: „Нина. Вот уже полгода, как он не работает в филармонии… Работал в кинотеатре, а недавно перешел в клуб железнодорожников. Играет там на танцах… Конечно, это уже всем давно известно, и только мы – я, Васенька и он – делаем вид, что он все еще в симфоническом оркестре“ (111). Не подлежит обсуждению в семье и тот факт, что отец уже не один год сочиняет „то ли кантату, то ли ораторию“ под названием „Все люди – братья“, безнадежно застряв на первой странице…

Общение с Сарафановым, с одной стороны, пугает Бусыгина тем, что их с Сильвой вранье сродни страшному преступлению („этот папаша – святой человек“; „не дай-то бог обманывать того, кто верит каждому твоему слову“), а, с другой, – он „загипнотизирован“ его искренностью, надеждой на то, что „старший сын“ поможет решить семейные проблемы („Я так тебе рад, поверь мне. То, что ты появился, – это настоящее счастье“) (95). И „выйти из игры“ ему уже не просто. Угрозы Сильвы („Напоили мужика – хватит. Идем отсюда… Смотри, старичок, задымишь ты на этом деле. Говорю тебе по-дружески, предупреждаю: рвем когти, пока не поздно“) проходят мимо ушей, как „косноязычие“ иного, куда-то отодвинувшегося мира. Путь к отступлению Бусыгин обрубает сам, продолжая вживаться в роль, случайно на себя возложенную, и прекрасно с ней справляется и в сцене с никогда не врущим Кудимовым, и в момент, когда Сильва „открывает глаза общественности“… Символична в финале пьесы группа: „Бусыгин; Нина, Васенька, Сарафанов – все рядом. Макарская в стороне…“ Реплика Макарской объединяет их в человеческое родство: „Чудные вы, между прочим, люди“.

А. Вампилов сумел в рамках бытовой комедии создать „страсти по“ духовной близости людей, по доброте и взаимопониманию.

Каждая следующая пьеса А. Вампилова – очередной аргумент в споре о герое-современнике. „Утиная охота“ – самая загадочная из них.

Это – своеобразное исследование опустошенной души человека. Главному герою пьесы, Виктору Зилову, „около тридцати лет, он довольно высок, крепкого сложения; в его походке, жестах, манере говорить много свободы, происходящей от уверенности в своей физической полноценности. В то же время и в походке, и в жестах, и в разговоре у него сквозят некие небрежность и скука, происхождение которых невозможно определить с первого взгляда“. На протяжении пьесы в разных формах звучит мотив духовного падения этого „физически здорового“ молодого человека: сопровождает действие траурная музыка, звучащая попеременно с бодрой, легкомысленной; друзья „в шутку“ присылают ему похоронный венок с издевательской надписью „незабвенному безвременно сгоревшему на работе Зилову Виктору Александровичу от безутешных друзей“; дважды в пьесе звучит реплика, имеющая прямое отношение к Зилову: „Если разобраться, жизнь, в сущности, проиграна“. Проходя проверку на сыновние чувства, на любовь, дружбу, на гражданскую зрелость, герой по всем параметрам нравственности терпит крах. Он плохой сын (четыре года не видел родителей, не интересовался их здоровьем, цинично комментируя тревожные письма от отца и всерьез никак не откликнувшись на его смерть). Он не способен на дружбу: окружение, которое он сам себе выбрал, ему просто удобно: ни к чему серьезному не обязывает. Здесь „обаятельному подонку“ легко царить: „Друзья!.. Откровенно говоря, я и видеть-то их не желаю… Да разве у нас разберешь?.. Ну вот мы с тобой друзья. Друзья и друзья, а я, допустим, беру и продаю тебя за копейку. Потом мы встречаемся, и я тебе говорю: „Старик, говорю, у меня завелась копейка, пойдем со мной, я тебя люблю и хочу с тобой выпить“. И ты идешь со мной, выпиваешь“, – цинично рассуждает он, устроив затем „судилище“ в кафе „Незабудка“ над теми, кого он именует словом „друзья“ (205).

Служба в конторе для Зилова ненавистна и тягостна. Когда-то, может быть, и неплохой инженер, теперь он решает „производственные проблемы“ по принципу „орел или решка“. На предложение сослуживца Саяпина: „Не нравится тебе эта контора – взял махнул в другую… На завод куда-нибудь или в науку, например“, – Зилов отвечает: „Брось, старик, ничего из нас уже не будет… Впрочем, я-то еще мог бы чем-нибудь заняться. Но я не хочу. Желания не имею“ (184).

Самый виртуозно отработанный им способ существования и общения – вранье, вдохновенное ерничество, игра в честность, искренность и в оскорбленное „якобы чувство“. И этот его порок особенно отвратителен, когда речь идет о любви. Шесть лет он обманывает свою жену, учительницу Галину, терпеливо ждущую, когда он опомнится и перестанет паясничать. Его оборона от упреков Галины – наглые, откровенно лживые, циничные поучения. На реплику жены: „Ни одному твоему слову не верю“, – он притворно негодуя, проповедует: „Напрасно. Жена должна верить мужу. А как же? В семейной жизни главное – доверие. Иначе семейная жизнь просто немыслима… Я тебе муж как-никак…“ Последнее слово сбивает ложный пафос с его проповеди. Точно так же он говорит Галине о том, как „горит на работе“. „Я все-таки инженер, как-никак“. Он „как-никак“ сын, друг, инженер, муж, безоглядно растаптывающий жизнь с когда-то полюбившей его Галиной, доверчивое чувство к нему юной беззащитной Ирины. Даже в игре-воспоминании о поре их влюбленности, которую он предложил Галине, он жалок, беспомощен, потому что явно утратил способность волноваться, быть искренним и, естественно, терпит полное фиаско. „Ты все забыл. Все!.. Это было совсем не так. Тогда ты волновался…“ (181) – подытоживает Галина и, навсегда уходя от Зилова, ставит самый страшный диагноз (ей ли не знать лучше других его „болезнь“): „Хватит тебе прикидываться… Тебя давно уже ничего не волнует. Тебе все безразлично. Все на свете. У тебя нет сердца, вот в чем дело. Совсем нет сердца…“ (200).

Есть один монолог, который Зилов, по ремарке автора, произносит „искренне и страстно“, адресуя его жене: „Послушай! Я хочу поговорить с тобой откровенно. Мы давно не говорили откровенно – вот в чем беда… Я сам виноват, я знаю. Я сам довел тебя до этого… Я тебя замучил, но, клянусь тебе, мне самому опротивела такая жизнь… Ты права, мне все безразлично на свете. Что со мной делается, я не знаю… Не знаю… Неужели у меня нет сердца?.. Да, да, у меня нет ничего – только ты, сегодня я это понял, ты слышишь? Что у меня есть, кроме тебя?.. Друзья? Нету меня никаких друзей… Женщины?.. Да, они были, но зачем? Они мне не нужны, поверь мне… А что еще? Работа моя, что ли! Боже мой!.. Я один, один, ничего у меня в жизни нет, кроме тебя. Помоги мне! Без тебя мне крышка…“ (201). По интонации, прерывистости фраз, содержанию монолог вполне мог бы соответствовать трагическому герою („судорожному“ рефлексирующему сознанию героя), если бы не одно обстоятельство: вместо тихо ушедшей Галины на сцене появляется ожидаемая им Ирина, и Зилов, не останавливаясь, „переадресовывает“ ей свое „страстное“ самобичевание и мечту об утиной охоте.

Остается ощущение опять-таки не „искренности и страстности“, а упоенной игры в мученика, несчастного страдальца.

В критике много (и до сих пор) спорят о „феномене Зилова“, о возможности и невозможности его возрождения к новой жизни. Автор нарочито оставляет открытым финал пьесы, предоставляя читателю и зрителю решить: плакал Зилов или смеялся? Кроме того, заставляет о многом задуматься признание Зилова, что „самый близкий ему человек“ – это официант Дима, тот самый, который учит его быть настоящим охотником, то есть хладнокровным стрелком, человеком „без нервов“. И Зилов, как видно, усвоил эту науку: