Чтение онлайн

Ну вот, стали жить с коровой. Нянька меня стала учить доить. Я же не знала, с какой стороны к корове подходить. Но научилась, конечно, куда деваться. Правда, двумя руками одновременно так и не смогла, по очереди каждую долю выдаивала.

Потом к нам приехали наши ленинградцы: мама, сестра и племянник. По Ладожскому озеру их вывезли. Какие они приехали! Я рыдала на вокзале, когда маму увидела. Распухшая, сидеть не могла, зубы вот так вот вынимались… Племянник Дима, Мишин сын, как маленький старичок был, весь в морщинах. Спасибо Бельке, она их спасла. Я их отпоила молоком.

Ну, потом много всего было. Я еще огородом увлеклась, даже тыквы выращивала - на Урале, представляете? А потом война закончилась, и мы стали бороться за возвращение в Ленинград. Только в 1948 году смогли вернуться. Но это уже другая история, долго это все рассказывать, всю жизнь. Мне ведь сейчас девяносто девятый год. Хочу до ста дожить.

Записала Мария Бахарева

Вспоминает единственный демократический начальник московского ГУВД

I.

В рамке - цветная фотография: вокруг нелепой конструкции с надписью «День Победы» собрались угрюмые пожилые мужчины в милицейских плащах, такой же мрачный ветеран в штатском костюме с красной ленточкой через плечо, а с краю, второй слева - жизнерадостный молодой мужчина в модной красной куртке, джинсах и белых кроссовках. Снимок сделан 9 мая 1992 года на каком-то официальном торжестве по случаю Дня Победы, а мужчина в кроссовках - это начальник Главного управления внутренних дел Москвы Аркадий Мурашев. Здесь ему 34 года, московской милицией он руководит восемь месяцев и впереди у него - еще полгода в главном кабинете знаменитого здания на Петровке, 38.

–  Последние полгода были вынужденными, - говорит Мурашев.
– Я бы ушел сразу же вместе с Гавриилом Поповым, который подал в отставку с должности мэра Москвы в конце мая девяносто второго года, но я полгода не мог найти себе сменщика. Строго говоря, моя отставка была следствием стилистических разногласий с Юрием Михайловичем Лужковым. Принципиальных разногласий у нас с ним тогда не было, это мы потом поссорились (хотя я с ним не ссорился, это он на меня обиделся из-за чего-то). А тогда у Лужкова было просто свое видение того, каким должен быть начальник ГУВД. Ему виделся убеленный сединами генерал, а я в свои тридцать с небольшим в глазах Юрия Михайловича выглядел несолидно и генералом, конечно, не был. У меня вообще никакого звания не было, я не хотел быть генералом. Нас с Женей (Евгений Савостьянов - начальник управления госбезопасности по Москве в 1991-1994 годах, инженер-теплофизик.
– О.К.) называли комиссарами. Ну да, комиссарство такое, не спорю.

Идея направить в московские силовые ведомства демократических комиссаров принадлежала Гавриилу Попову. Мурашев говорит, что к лету 1991 года он и Савостьянов были наиболее близкими Попову людьми, и, назначив их начальниками управлений милиции и безопасности, он показал, насколько важным для него было именно это направление.

–  Попов был безумно зол на московскую милицию из-за того, что она никак не проявила себя во время путча, - вспоминает Мурашев, - так что других вариантов смены руководства в ГУВД даже не рассматривал - только свой человек, ни в коем случае не милиционер. К тому же еще до путча в силовых структурах был серьезный кризис. С 1990 года существовало две параллельные структуры МВД - союзная во главе с министром Пуго и российская во главе с Баранниковым, которому удалось перевести себе в подчинение всю милицию на территории России, кроме внутренних войск, спецназа и московского ГУВД. А ГУВД, в свою очередь, формально подчинялось Моссовету, реально - союзному министерству, при этом начальник управления генерал Мыриков Николай Степанович старался не ссориться ни с Пуго, ни с Поповым, думая только о том, как бы поскорее уйти на пенсию.

На пенсию Мырикова отправил уже новый министр внутренних дел СССР: Виктор Баранников сменил на этой должности Бориса Пуго, покончившего с собой в день падения ГКЧП. Баранников, будучи соратником Бориса Ельцина, оставался при этом советским консерватором и к идее назначить Мурашева (а формальный приказ о назначении начальника ГУВД всегда подписывал именно министр) относился скептически. К тому же выбор у Баранникова был - Гавриил Попов, став мэром, ушел из Моссовета, а у депутатов был собственный кандидат на должность главного милиционера - генерал Комиссаров, ранее возглавлявший одну из московских школ милиции. За Комиссарова проголосовал Моссовет, но в кабинет генерал так и не въехал - через две недели Баранников все-таки утвердил на должности Мурашева.

–  Сторонниками моего назначения, кроме Гаврилы, были Горбачев и Ельцин, противниками - Баранников и Лужков, но так как эти двое были фигурами второстепенными, их мнение ни на что не повлияло. Я приступил к работе, а депутаты Моссовета, которые голосовали за Комиссарова, потом даже голодовку объявили, но решение уже было принято.

Сразу после назначения в МВД пошел поток писем и телеграмм от московских милиционеров, которые были недовольны тем, что ими будет руководить молодой физик без милицейских погон и опыта. Погасить конфликт, впрочем, быстро удалось Гавриилу Попову.

–  Он собрал всех начальников районных управлений у себя в мэрии, сказал им, что сейчас наступило такое время, когда на руководящих постах должны быть новые люди, потом представил им меня, никто против не высказался, и жалобы прекратились.

23 февраля 1992 года на площади Маяковского прокоммунистический «Союз офицеров» устроил митинг в честь Дня Советской армии. Лидер «Союза» Станислав Терехов предложил своим сторонникам пройти по Тверской в Александровский сад и возложить венки к могиле Неизвестного солдата. На следующий день оппозиционные газеты вышли с заголовком «Кровавое воскресенье»: демократическая власть впервые в своей истории применила силу против мирной демонстрации, есть раненые и один погибший, ветеран войны генерал Песков. Разумеется, начальника ГУВД иначе как кровавым палачом «День» и «Советская Россия» не называли - до октября-93 оставалось еще более полутора лет, и палаческие стандарты были совсем вегетарианскими.

Я спросил Мурашева об этом эпизоде, предложив сравнить «демократический» разгон демонстрации с нынешними разгонами «маршей несогласных». Мурашеву сравнение показалось некорректным:

–  «Марши несогласных» - это когда каким-то студентам платят по пятьсот рублей за то, что они дерутся с милицией. В 1992 году о таком и думать никто не мог, люди выходили сами и на митингах были готовы сдавать деньги на какие-нибудь нужды. Это началась с наших митингов, когда достаточно было один раз выступить по телевизору, и собрался бы миллион человек, или 600-800 тысяч. Коммуняцкие митинги были на этой же волне, поэтому я сравнивал бы их именно с митингами демократов, а не с «маршами несогласных». О том, что демонстранты подрались с милицией, я узнал даже не по службе. Мне позвонил кто-то из знакомых и говорит: ОМОН какого-то старика убил. А я с самого начала был против того, чтобы как-то мешать демонстрантам, потому что понимал, что народ привык к тому, что никто ничего не запрещает и можно митинговать, где придется, и поэтому любое применение силы будет по определению неадекватным. Но Гавриил Попов - человек упрямый и пожилой. Ему хотелось как можно скорее изменить страну, он хотел, чтобы все было как в Европе - полиция, водометы, резиновые пули. Он думал, что так и должна выглядеть настоящая демократия.

Мэр настаивал на запрете митинга, начальник ГУВД возражал. Сошлись на том, чтобы разрешить коммунистам собраться на Маяковской, но при этом перегородить Тверскую грузовиками и омоновцами.

–  А потом они решили идти к Александровскому саду и прорвали оцепление, перевернули один грузовик, подрались с омоновцами. Тут еще этот слух про убитого старика - то ли генерала, то ли просто ветерана. Попов был в ярости. Он требовал, чтобы я их репрессировал, а я никого репрессировать не хотел. В тот же день я положил Гавриле на стол заявление об отставке, но к вечеру выяснилось, что и старик умер не на демонстрации, а в метро, и вообще все успокоились. Мэр мою отставку не принял.

Вторым и последним конфликтом мурашевской милиции с оппозиционными демонстрантами стало десятидневное противостояние с «Трудовой Россией» у телецентра «Останкино».

12 июня на улице Академика Королева начался бессрочный пикет под лозунгом «Долой империю лжи!» Сторонники Виктора Анпилова требовали предоставить прямой эфир своему лидеру. Эфира Анпилову никто не дал, рядом с телецентром образовался палаточный лагерь.

–  У меня уже был опыт зачистки палаточного городка - осенью девяносто первого у гостиницы «Россия». Там еще с весны стали собираться какие-то люди со всей страны, у них были требования к Съезду народных депутатов. Кто-то хотел царя реабилитировать, кто-то - Ленина похоронить, кто-то просто требовал себе квартиру или пенсию. Они никому не мешали, но в какой-то момент этот городок стал просто представлять угрозу здоровью москвичей - там началась эпидемия кожных заболеваний. И я приказал эти палатки ликвидировать. Все прошло спокойно, никто даже не обратил внимания. А в Останкине все было шумно - много народу, лето, по ночам костры, песни поют, водку пьют. Я бы их не трогал, но Егор Яковлев, который тогда возглавлял Гостелерадио, попросил меня навести порядок, потому что сотрудники телевидения жаловались на то, что уже невозможно работать в атмосфере морального террора. Идет какой-нибудь оператор на работу, и он должен проходить сквозь строй пикетчиков, которые что-то кричат, бросаются бутылками, избить могут. Действительно неприятно.