Русские диверсанты против «кукушек»
Шрифт:
Боровков сумел добраться до Няндомы и сдался районному отделу НКВД 28 января. Его напарника задержали в железнодорожной будке на 795-м километре Северной железной дороги.
За сутки до выброски Боровкова и Есипова в районе Карел (недалеко от Архангельска) десантировались Посохов (он же Дмитриев) и Савченко. Последний разбился при приземлении [383] . Это очень интересный факт. По материалам архивов ФСБ Архангельска и Вологды установлено, что ни один немецкий агент-парашютист при выброске не разбился. Получается, что у финнов практически в одни сутки разбилось 2 агента — Мамедов на вологодской, а Савченко на архангельской земле. И это при том, что финские разведшколы при подготовке агентов практиковали тренировочные прыжки, в отличие от немецких, для выпускников которых боевой прыжок в наш тыл чаще всего был и первым прыжком с парашютом в своей жизни. Здесь есть о чем поразмышлять. Может быть, парашюты Мамедова и Савченко были специально кем-то повреждены? Такое может быть вполне. В Петрозаводской разведшколе находился человек, который работал на советскую разведку. Был ли он внедренным нашим агентом, установить по архивным документам не представляется возможным. О некоем Петрове из школы финской разведки в Петрозаводске рассказывал ее агент Анатолий Носов, за судьбой которого мы проследим чуть позже, а пока предоставим слово документам января 1943 года.
383
Там же.
«СОБСТВЕННОРУЧНЫЕ ПОКАЗАНИЯ
Финского разведчика НОСОВА
От 27/1-43 года
Первое мое знакомство с ПЕТРОВЫМ было в лагерях ком. состава № 1 (недалеко от станции Пейноха) примерно в мае месяце 1942 года. Познакомился я с ним случайно в разговоре об учебе, так как я и он (в разное время) учились в Московском институте связи. Но ни я, ни он не интересовались личностью другого…
В октябре месяце он прибыл в г. Петрозаводск и был направлен к нам (в школу разведчиков), где мы снова с ним встретились как друзья. В это время ни он, ни я не посещали занятий и поэтому часто встречались наедине. В конце октября ПЕТРОВ спросил меня, хочу ли я опять служить в Красной Армии. Я ответил уклончиво, не зная его настроения. Дня через три он сообщил у что я буду зачислен в число курсантов, а поэтому служба в Красной Армии становится возможной.
Он взял с меня слово никому о наших разговорах не рассказывать, а чтобы закрепить мое молчание, он сказал, что что-нибудь придумает. С этого времени мы избегали встреч наедине, если кто-нибудь мог нас увидеть.
Дней через 8 после этого (числа 10 ноября) ПЕТРОВ, будучи дежурным по курсам, затопил плитку у старшины курсов и зашел ко мне. Попросил две немецкие сигареты. Я ему дал их, затем спросил, есть ли у нашей плиты дыры подходящие к стене. Я открыл ему духовку, где было прогорелое железо, и оттуда виднелась расщелина стены.
ПЕТРОВ сделал отверстие в перегородке стены (стены были сделаны из досок, между которыми были насыпаны стружки с опилками), зажег сигареты, вложил их в стену и предложил мне не топить свою печь, а через полчаса уйти из комнаты. Это было около 16 часов.
В 22 часа был замечен пожар одним курсантом (РЕБРОВЫМ). Кроме стены и части потолка дом остался цел.
После этого ПЕТРОВ доверял мне во всем. Он мне рассказал, кто примерно куда едет, дал шифровки и сказал, как поступить с напарником. 18 января я с ним простился и уехал на аэродром…
Приметы ПЕТРОВА следующие: около 35 лет, среднего роста, волос русый, носит прическу набок, нос прямой, основание носа чуть приподнято. Подбородок выступающий, ухо овальное. Особых примет нет. НОСОВ.
384
Там же.
Посохов и его разбившийся напарник имели документы офицеров Красной Армии (Посохов был одет в форму лейтенанта), радиостанцию и личное оружие (пистолеты). В их задачу входила разведка Архангельского морского порта, особенно в части прибытия туда союзных конвоев. Интересовал финскую разведку также архангельский гарнизон и укрепления на берегу Белого моря. Отдельным заданием ставилось выяснение морального состояния населения города.
После приземления, обнаружив мертвого напарника, Посохов похоронил его в снегу и направился в Малые Карелы. Там он попросился на ночлег и под видом командированного определился на постой. Играя роль командированного, Посохов периодически отлучался из дома и за несколько дней перенес из леса в дом продовольствие и рацию. В эфир он пытался выйти трижды, но связаться с финским разведцентром не удалось [385] .
385
Там же.
Выход рации в эфир немедленно был засечен радиоразведкой. Особое беспокойство у контрразведки вызвало присутствие вражеских агентов буквально рядом с деревней Лявля, где в годы войны готовились партизанские отряды для рейдов по оккупированной территории Карелии и формировались диверсионные группы. Тем не менее, розыск был, видимо, неэффективным. Посохова задержали только 11 февраля на Архангельском рынке. Его задержал патруль для проверки документов, которые и вызвали подозрение. В отделе контрразведки Архангельского военного округа он рассказал все.
А сейчас на некоторое время прервем хронологический рассказ об агентах-парашютистах финской разведки и на примере одного из них проследим путь его в финскую разведшколу и его дальнейшую судьбу после заброски. Этим финским разведчиком бы А. Носов, на показания которого автор уже ссылался.
18 января 1943 года в районе узловой станции Обозерская с бомбардировщика «Юнкерс-88» на парашютах были выброшены 2 агента финской разведки, окончившие Петрозаводскую разведшколу, — А. С. Носов, с документами на имя Красовского, и Иванов, по документам прикрытия, Метелкин. Разведывательное задание у них было определено по Обозерскому железнодорожному узлу, в котором сходились Северная железная дорога и мурманская железная дорога, с направлением на Онегу и Беломорск. Задание предписывало установить пропускную способность железной дороги на перегоне до Плесецка, оценить состояние полотна дороги, давать сведения о характере перевозимых грузов. Особое внимание следовало уделять грузам, поступавшим по «ленд-лизу». В качестве метода ведения разведки предписывалось личное наблюдение, так как в контакт с местным населением вступать запрещалось. Ночевать надлежало в палатке в лесу. Радиограммы должны были передаваться по рации. Из личного оружия агенты были снабжены винтовками и револьверами «наган». Вместе с ними был сброшен двухнедельный запас продовольствия.
На его пополнение агенты из числа военнопленных не могли рассчитывать, а выход за линию фронта в районе Беломорска должен был быть осуществлен ими на складных лыжах.
Носов и Иванов были задержаны на следующий день. Если судить по рапорту участкового Плесецкого районного отдела НКВД, то дело обстояло следующим образом:
«Получив сведения о том, что в районе Пухтозеро вечером 18 января кружил самолет, я сориентировал актив тамошнего лесопункта на розыск, а сам направился на соседний лесопункт — Орловский, чтобы сделать то же самое. Во время моего разговора с парторгом Сметаниным и мастером леса Петровым в контору зашел неизвестный военный и заглянул в нашу комнату.
Заметив его, я сразу вышел в коридор и спросил, что ему нужно. Он ответил, что телефон. Появление нового человека в поселке, да еще вдалеке от главной железнодорожной линии и с наганом показалось мне подозрительным. Немедля ни секунды, обезоружил незнакомца и предложил зайти в комнату, где обыскал.
При задержании он не сопротивлялся, а затем, не запираясь, ответил на все вопросы. Выяснилось, что его с напарником выбросили с самолета на парашютах. Он вышел в поселок, а напарник остался в лесу.
После этого я обратился за помощью на станцию Емца. По прибытию оттуда группы бойцов в пятом часу направились по следу вышедшего из леса парашютиста.
При подходе к месту выброски бойцы залегли, а мы с лейтенантом Апполинаровым, начальником станционного оперпункта Тимохиным и мастером Петровым пошли дальше. Я шел впереди, и первым заметил палатку диверсантов, из которой сразу же послышался окрик. Мы не ответили. Тогда из палатки выскочил человек и одновременно я выстрелил в него, а он в меня. Я успел сделать только один выстрел, а он по мне три раза подряд.
Мы залегли и открыли огонь, и вместе с бойцами стали его окружать, но диверсант еще долго отстреливался из винтовки и нагана, ранив при этом лейтенанта. Захватили его уже глубокой ночью, около 23 часов» [386] .
386
На страже безопасности поморского Севера. Сборник РУ ФСБ по Архангельской области. Архангельск, 2003. С. 157–158
Носов сразу же нарушил условие задания — работать автономно, не вступая в контакт с населением, и сделал он это намеренно, потому что решил сдаться контрразведке еще в разведшколе, поверив Петрову, о котором он говорил в своих показаниях на допросах.
Контрразведка достаточно быстро поверила А. С. Носову и решила начать радиоигру с финской разведкой, использую рацию группы и самого Носова как радиста. В архивах пока не найдено рассекреченных документов по этой радиоигре, но думается, что она была весьма успешной, хотя и короткой. Об этом свидетельствуют документы Главного управления контрразведки «СМЕРШ».
«УТВЕРЖДАЮ
ЗАМ. НАЧ. ГЛ. УПРАВЛЕНИЯ КОНТРРАЗВЕДКИ „СМЕРШ“
Генерал-лейтенант
(неразборчиво. — Авт.)
13 октября 1943 года.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Гор. Москва, 1943 года, октября 12 дня
Я, сотрудник Главного Управления контрразведки „СМЕРШ“ майор МАТЮШЕНКО, рассмотрев следственное дело № 27874 по обвинению НОСОВА Анатолия Семеновича, 1920 года рождения, уроженца с. Вороново, Крупенского района, Курской области, русского, из рабочих — в преступлении, предусмотренном ст. 58-1 п. „б“ УК РСФСР, —
Нашел:
Привлеченный в качестве обвиняемого по данному делу бывший мл. командир 842 роты связи НОСОВ Анатолий Семенович, находясь в действующей Красной Армии, на Карельском фронте в ноябре 1941 года, попал в окружение войск противника, был пленен финнами, а затем содержался в различных концентрационных лагерях для русских военнопленных.
В ноябре 1942 года НОСОВ дал согласие представителю финского командования на сотрудничество в разведке противника и был зачислен в специальную школу в гор. Петрозаводске, где до декабря месяца обучался подрывной шпионской деятельности в тылу Красной Армии.
После выпуска из школы в качестве радиста-разведчика, 18 января 1943 года был отправлен на немецком самолете в Архангельскую область с заданием разведывательного характера, сброшен на парашюте в районе ст. Емца Северной ж. д. и на следующий день явился с повинной в Управление НКВД Арх. области.
Полученные от финского командования поддельные документы, деньги, оружие и рацию сдал.
Виновным себя признал.
На основании изложенного — ПОЛАГАЛ БЫ:
Следственное дело № 27874 по обвинению НОСОВА Анатолия Семеновича представить на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР, определив в качестве меры наказания 3 года ИТЛ с конфискацией изъятых денег в сумме 1450 руб.
В документе для Особого совещания НКВД СССР не зафиксировано участие А. С. Носова в радиоигре. Таковы были правила конспирации. И, тем не менее, игра все-таки имела место. И именно благодаря своим заслугам в радиоигре, Носов получил совсем небольшой срок заключения — 3 года, который просил «СМЕРШ».
Особое совещание 30 октября 1943 года вносит постановление о трехлетнем сроке, включив в него и пребывание во внутренней тюрьме НКВД.
Сведений о дальнейшей судьбе радиста-разведчика Анатолия Носова в архиве, по крайней мере, в рассекреченных фондах, не найдено. Скорее всего, он не избежал судьбы других честно отработавших на советскую контрразведку бывших финских и немецких агентов-парашютистов, то есть получил дополнительный срок уже после войны.
О своих страданиях во время пребывания в финском плену и нелегком выборе пути в финскую разведывательную школу А. С. Носов подробно рассказал следователям контрразведывательного отдела областного управления НКВД города Архангельска.
«СОБСТВЕННОРУЧНЫЕ ПОКАЗАНИЯ
Финского разведчика НОСОВА
От 16 февраля 1943 года.
7 января 1941 года из Палонского карцера я попал в Петрозаводские лагеря, которые находились в помещении 7-го военного городка. Ко времени моего прибытия в Петрозаводских лагерях было около 900 военнопленных, здесь же находились и средние командиры, которые жили в отдельной комнате под замком. Во избежание их побега или соприкосновения с красноармейцами не было даже прогулки.
Красноармейцы в это время работали по очистке города, а также на вокзале. Все военнопленные спали в одном кубрике, так что не всегда находилась возможность найти место для ночлега даже на полу. Работали военнопленные с 7 часов утра по 4 часа вечера.
Распорядок начинался так: в 5 часов утра подъем, с 5 до 6 завтрак, с 6 до 7 развод на работу. В 4 часа заканчивали работу и к 5 приходили в лагерь. С 5 до 6 вечера ужин. В 10 часов вечера отбой.
Что касается завтрака, ужина, а также и выдаваемого дневного пайка хлеба, то на все это отпускалось 350 грамм ржаной муки и 10 грамм соли. Работать же приходилось много и вдобавок на тяжелой работе. Как следствие, от этого в лагерях появилась смертность от истощения.
В начале декабря число умерших от истощения в день было 7-10 человек в сутки. К 26 декабря [количество] их достигло до 18 человек в сутки. Резиновая дубинка солдата и палка дневального заставляла военнопленных работать молча. 2 неудачных побега, совершенные 5 военнопленными окончились их избиениями, а потом расстрелом. Трупы расстрелянных долгое время лежали на дороге.
Старшиной лагеря был военнопленный ДАНЦСКО Иван Семенович. Но за неприменение телесных наказаний к военнопленным он был снят с должности старшины, избит и отправлен в пересыльный лагерь № 2 у ст. Нуроярви. Иначе называли этот лагерь военнопленные. Они называли его братской могилой.
И действительно, к 28 декабря в Нуроярви было около 2000 военнопленных. Сюда поступали люди из разных лагерей Финляндии. Жили в дощатых бараках, изнутри обитых бумагой. В каждом бараке находилось по 200–250 человек…
Кормили два раза в сутки. 1 раз в 11 часов и 2-й в 17 часов. Из-за недоедания, холода и отвратительных жилищных условий и была такая смертность. Зимой на работу усылали мало. Ежедневно в январе месяце голодной смертью в этом лагере умирало 20–30 человек.
К 3 февраля число смертностей достигло 50–60 человек ежедневно. Умерших раздевали донага, обворачивали в бумагу и тут же, неподалеку от лагеря, хоронили. Для похорон было выделено две команды — команда могильщиков из 30 человек и команда носильщиков из 25 человек. Но и эти 55 человек не успевали убирать трупы умерших. Могила представляла из себя ров глубиной около 1,5 метра. Трупы складывались один около другого. К началу февраля над этой могилой стояло 1200 крестов.
Но число военнопленных в пересылке оставалось почти постоянным, так как сюда почти ежедневно пересылались люди, ослабевшие от непосильной работы из других лагерей. Эта пересылка была якобы больницей и местом для поправки ослабевших военнопленных, на самом же деле эта пересылка — пересылка № 2 в Нуроярви — была кладбищем для военнопленных. Кто попадал в пересылку № 2, тот шел по последней тропе плена, за которой начиналось кладбище. Это был последний путь его жизни.
Царствовал и управлял пересылкой русский военнопленный, бывший мл. лейтенант МИТРОНЕН. Его можно было увидеть всегда с палкой в руке. Бил он виновного и безвинного. Кто первый попадал под его руку, тот не уходил от его палки. Старшины и дневальные бараков с момента вступления в должность, как символ власти, получали резиновую палку, которой они искусно владели.
3 февраля 1942 года вместе с 16-ю командирами я был направлен в лагерь военнопленных № 1 недалеко от ст. Пейпоха. К моменту моего прибытия в лагере № 1 находилось около 1180 человек. Здесь были сконцентрированы главным образом средние командиры, а также и часть мл. комсостава из членов ВКП(б). Помимо этого в лагере в отдельном помещении находились 16 политруков. Связи с ними никто не имел, так как они все время находились закрытыми. Рядом с лагерем военнопленных находились финские политзаключенные, за разговор с которыми подвергались избиению как военнопленные, так и политзаключенные. Несмотря на это, связь политзаключенных с военнопленными была…
10 февраля 1942 года меня поместили в барак № 2, где старшиной был ЕМЧЕНКО-РИВКО Петр Павлович. По национальности украинец, уроженец Харьковской области. По инициативе командования создал партию „националистов“, в которую входили исключительно украинцы. Во время создания этой националистической партии и после барак был расколот на две части. Одна, состоящая из „националистов“, занимала верхние нары, и другая часть из лиц, не вступивших в эту партию, находилась под нарами.
Члены националистической партии были распределены повзводно, в каждом взводе по 3 отделения. Причем себя они называли 1-м Украинским добровольческим батальоном. Командиром батальона был ЕМЧЕНКО-РИВКО, а начальником штаба Константин РЯБЧЕВСКИЙ.
Для вступления в партию „националистов“ требовалось подать заявление о принятии в партию, автобиографию. Между „националистами“ и ненационалистами была большая вражда.
В июне месяце РЯБЧЕВСКИЙ был вызван в Гельсингфорс. После его отъезда из лагеря ЕМЧЕНКО-РИВКО не мог больше один справляться с „националистами“, а новый начальник лагеря не только его не поддерживал, но и грубо к нему относился. По ходатайству военнопленных, а также старшины лагеря КОШКИНА ЕМЧЕНКО-РИВКО был снят со старшинства, „партия“ была распущена, а заявления и автобиографии в бараке сожжены.
Для агитационной работы в лагерь был прислан священник, белорус. Свои проповеди он сперва проводил побарачно, а затем, когда была сделана трансляция радио, он говорил перед микрофоном. Беда заключалась лишь в том, что во время его проповедей в бараке или не говорил репродуктор, или же барак пустовал, все, за исключением дневального, выходили из барака…» [387] .
387
Архив РУ ФСБ РФ по АО.
Выбирая между голодной смертью в лагере и жизнью, Носов, конечно же, предпочел выбрать жизнь и согласился работать на финское командование, выполняя разведывательные задания в нашем тылу. Вполне вероятно, что он в то время еще не решил для себя твердо, будет ли он работать на врага или же сдастся в руки НКВД сразу после приземления или пересечения линии фронта. Желание было пока одно: поскорее вырваться из лагерного ада и остаться в живых. В результате Носов попал в Петрозаводскую школу финской разведки. О самой школе он рассказал следующее: