Чтение онлайн

Первое было почти всегда, а второе — иногда.

Диаспора для русских на деле — выделение независимой колонии, отдельного полиса, по своей сути отличного от метрополии и стремящегося к независимости от неё. Так было и так остаётся.

Однако чем дальше в прошлое, тем больше русская диаспора не склонна к ассимиляции. Наоборот, очень консервативна, устойчива и сплочённа. Белая эмиграция была гораздо более устойчивее последующих «волн». А старообрядческие общины сохраняли себя на чужбине с начала XVIII — до XX–XXI веков.

Но устойчивость русских диаспоральных общин постоянно понижалась прямо пропорционально усилению государства. Со временем русские становились всё более зависимыми от любого государства, хоть русского, хоть нерусского. У них отмечается гражданская лояльность ко всему, что управляет, но при этом сохраняется архаическая потребность создать особый полис.

Так сложилась специфика русской диаспоры.

Причины антирусских настроений на территории РФ, которые резко выросли после относительно долгого периода относительного межнационального согласия, совместно выигранной гигантской войны и экономического процветания, вызвали много вопросов. Предлагались версии (и во многом обоснованные) международной инсперированности межнациональных конфликтов. Но есть и внутренние объективные закономерности антирусских настроений.

В первую очередь русские в своё время победили многие народы РФ на поле битвы. И русская (иногда формально) власть господствовала над ними. За такое не любят все народы. И это понятно.

Также русские активно строили для покорённых народов школы, больницы и предприятия, дороги и целые города. Очень многим давали образование, статус и путёвку в жизнь.

Если уж с военным поражением и господством как-то можно смириться, то с этим нельзя никак. Такого не прощают.

У большинства народов мира с древних времён существовала система обмена статусными дарами. Кто больше подарил, у того и выше статус. А кто меньше — тот слабый, младший, зависимый. Иногда из такого обычая вырастало долговое рабство.

А малые народы при всём желании не могли сделать для русских столь же много добра. Вот поэтому национальные интеллигенты абсолютно искреннее писали, что чувствуют себя рабами.

Поэтому же наиболее сильные и способные «нацмены» нередко относились к русским более лояльно, чем их соплеменники, потому что у них была возможность отплатить добром за добро пусть не на этническом, а на личном уровне.

Не стоит приписывать эту ситуацию особой неблагодарности российских малых народов. Явление это общечеловеческое, распространённое, например в отношениях между самими русскими. Недаром возникла пословица: «Не поя, не кормя, ворога не наживёшь». Не зря наиболее щедрые благотворители и народолюбцы порой больше всех страдали во время революционных событий.

И всё это касается далеко не только русских: тех же англосаксов не сильно любят там, где они что-то строили и создавали инфраструктуру.

Свою роль сыграли и ментально-культурные различия между русскими (восточными славянами) и тюркскими и кавказскими народами России. У вторых огромную роль играет триада коллектив — обычай — регламентация быта. А у восточных славян — антропоцентризм — индивидуализм — разнообразие и импровизация.

Поэтому восточнославянский мир нередко казался (и кажется) кавказцам и тюркам миром хаоса, где отсутствует порядок, а также где человек не может удержаться от огромного соблазна выйти за общественные рамки и реализовать личные и индивидуальные склонности и задатки, часто далёкие от традиции.

Тем более что этой возможностью активно пользовались, особенно при советской власти. И последствия этого были двоякими. С одной стороны, появились весьма достойные интеллектуалы и специалисты, образованные люди. С другой — ничего полезного не сделавшие, но наглые выскочки; алкоголики и уголовники, совершившие преступления против своих, а не чужаков. Это наряду с распадом и деградацией традиционной системы жизнеобеспечения. Такова была плата за вхождение в модернизированное и урбанизированное общество, которое ассоциируется у этих народов именно с Россией.

Такие факты были подняты на щит теми, кто «чувствовал себя рабом». А сами они сформировались на основе советской политики коренизации, когда малые народы прошли нацбилдинг и получили собственную, порой целенаправленно выращиваемую «русской властью» интеллигенцию.

Свою роль сыграла и самодискредитация русских, у которых в процессе модернизации была во многом уничтожена не только традиционная, автономная от государства система жизнеобеспечения, но и самоорганизация как таковая. (Самоорганизация русских сравнительно мало была связана с вопросом обеспечения безопасности (прерогатива государства) и оказалась относительно уязвимой. У тех народов, где она сохраняется до сих пор, исторически отвечала и за безопасность, не говоря уже о насильственном характере самой модернизации.)

Следствием этого стали массовые факты несоблюдения русскими собственных традиций и моральных устоев, насилие русских над русскими, неуважение друг к другу одновременно с неспособностью кормить и защищать себя без помощи государства.

Учитывая большое внутреннее разнообразие русских, они часто вообще не воспринимаются как единое целое. Определённые группы русских или отдельные люди вызывают резкое неприятие, когда как другие — вполне позитивное или нейтральное отношение.

С одной стороны, причинами русофобии стали сильные качества русских (военные победы, сильное государство, создание на огромных территориях урбанистического уклада жизни), с другой — такие слабые стороны, как внутриэтнические конфликты и слабость самоорганизации, а также нейтральные качества, которые могут выступать и как позитивные, и как негативные, но отличные от собственных (антропоцентризм, индивидуализм).

Почему представители «мигрирующих народов» так относятся к западным народам, включая русских? Как говорится, «так, а не иначе».

Вообще носители традиционных культур относятся к слабым чужакам, которые по определению есть рабы, пленные, что напрямую обозначено во многих древних языках.

Но есть ещё и специфические моменты, связанные с восприятием человека постмодернистского общества носителем более или менее традиционной культуры. Последний живёт в мире, где люди чётко делятся на своих и чужих. Система своих иерархизирована, имеет разные уровни. Причём своих человек традиционной культуры очень часто не выбирает. Они даны ему как обязательная данность, например родня, соотечественники.

Постмодернистский человек живёт в мире, где существуют он и чужие. Чужие самые разные — относительно враждебные, дружественные, но чужие. Свои может и есть, но их совсем мало. И это необязательно родственники и соотечественники. При этом состав этих малочисленных своих нестабилен. Вчерашний свой может сегодня уже быть чужим и наоборот.

Чёткое деление на своих и чужих существует только в некоторых субкультурах.

Раз нет системы коллективов своих, значит нет системы регулирующих их нравственных ценностей, религиозных догм и пр.

Носитель традиционной культуры воспринимает это общество как общество изгоев (не членов каких-либо коллективов и групп) и вообще нелюдей. Его атомизированные индивиды представляются ему животными, оборотнями, бесовским отродьем. А социум — не космосом, а хаосом. Город — фактически не городом, а лесом, в котором снуют слабенькие говорящие зверушки, являющиеся, по своей сути, осквернёнными. Такая оценка очень сходна с оценкой изгнанников во многих традиционных культурах — людей, объявленных установленным образом вне закона, исключённых из человеческого общества.