Чтение онлайн

Ну, а самые страшные поездки у нас были по Афганистану. Кобзон, как истинный патриот, а к тому же секретарь партбюро «Москонцерта», никак не мог упустить такой возможности. А почему было страшно? Да потому что могли убить тебя в любой момент, будь ты хоть Кобзоном, хоть Подгородецким. Душманская пуля, она не разбирает, кого из неверных убивать… Даже взлеты и посадки в кабульском аэропорту оказывались своего рода экстримом. Представляете, летим над горами, постоянно отстреливая тепловые ракеты, чтобы сбить с толку возможную «Стрелу» или «Стингер». И вдруг резко пикируем. Это называлось посадкой… А на взлете самолет разгонялся, а потом в паре сотен метров от скал брал круто вверх, делая «свечку». Аэропорт находился в низине между горами, и его окрестности очень напоминали те, что были показаны в первом советском фильме-катастрофе «Экипаж».

В Кабуле мы жили очень цивильно: в маленькой чистой трехэтажной гостиничке с хорошим рестораном. И оттуда ездили по разным «точкам». Тут уж колонна была по-настоящему боевой. Впереди шел БТР, а на броне сидели солдаты с автоматами на изготовку, внимательно изучавшие местность. Другой БТР шел сзади нас. Приятного было мало, поскольку мы знали, что в любой момент можем стать мишенью. Но Бог миловал…

В столице нам разрешали выходить в город, но только в сопровождении вооруженной охраны. Нам объяснили, что афганец может днем широко улыбаться тебе, торговаться по поводу цены на какие-нибудь местные товары, а ночью при первой же возможности отрежет тебе голову, без всякого сожаления, а лишь с чувством выполненного долга. Обычно нас сопровождали ребята – военные переводчики, с которыми я успел в то время подружиться. Они колесили по Кабулу на видавшем виды «фольксвагене гольф» и, естественно, были вооружены. Но даже они говорили, что нельзя поворачиваться спиной ни к кому, будь то старик, женщина или ребенок.

Эти ребята жили в хорошей большой квартире, не по советским стандартам просторной, на севере города, и мы частенько выпивали с ними вдали от зоркого ока Иосифа Давыдовича. Когда я первый раз поехал с ними по городу, я, в общем-то видавший виды водитель, чуть не обгадился со страху. Дело в том, что правил дорожного движения в тогдашнем Кабуле просто не существовало. Никто и не думал о том, чтобы включить поворотники, а стоп-сигналы работали у считанных автомобилей – тех, у которых их не успели сломать. Наверное, поговорка «Тормоза придумали трусы» – родом из Афганистана. Проехать по встречной полосе, подрезать кого-нибудь на скорости – для афганцев счастье. Дня через три, однако, я привык к местному стилю вождения и даже попросился за руль. Главная инструкция, которую мне дали асы местных дорог, состояла из двух фраз: «Не включай поворотники и аварийку» и «Не замедляй движения, чтобы кого-то пропустить». Все это расценивалось мужественными афганскими шоферами как проявление слабости. А слабость в вождении – это слабость в жизни. Как тут не вспомнить анекдот про водителя из одной маленькой, но гордой горной республики, который в городе лихо проскочил на красный свет. Обалдевший пассажир спрашивает его: «Почему на красный?» А тот отвечает в том смысле, что настоящему джигиту красный свет – не помеха. А потом машина встает на зеленый свет. Вопрос тот же: «Почему?» А дитя гор отвечает: «А вдруг с той стороны другой джигит едет?» Но к Кабулу середины восьмидесятых это подходит лишь частично. Дело в том, что даже имевшиеся светофоры, как правило, не работали. Может быть, из-за отсутствия электричества, а может быть, афганцы намеренно выводили их из строя, чтобы им было удобнее ездить в «мужественном» стиле. Так что я отважно сел за руль и, не сбавляя скорости, не включая указатели поворотов, а также бешено сигналя, за пятнадцать минут долетел до места.

Чему война совершенно не мешала, так это торговле. Магазины исправно работали: от самых мелких и грязных до бутиков «Гуччи» или «Омега» на центральных улицах. И их почему-то никто не трогал – ни афганцы, ни наши. Вспоминая это в связи с уже более поздними событиями, могу привести пример из нашего недавнего прошлого. Во время чеченских войн, как первой, так и второй, единственным действующим предприятием в Грозном оставался, как говорят, коньячный завод. Весь город лежал в руинах, а он исправно выдавал готовую продукцию, которую вывозили в соседние не менее гордые республики и там разливали по бутылкам.

Главным объектом вывоза из Демократической Республики Афганистан были дубленки. Только ленивый не вывозил эти копеечные по местным ценам одеяния в Союз. Были они отвратительной выделки, воняли совершенно дико, так что их приходилось поливать одеколоном. Обычно удавалось вывезти штук по двадцать этих «шубок», которые упаковывались в тюки, набивались в колонки, укладывались в кофры, где находился аппарат. Самые изобретательные музыкальные коллективы, удостоившиеся чести выступать перед воинами-интернационалистами, специально заказывали ящики для перевозки аппаратуры завышенных габаритов. Какой-нибудь усилитель во время поездки «туда» занимал четверть кофра на донышке, но красовался «оттуда» на самом верху, обложенный со всех сторон дубленками, «чтобы не повредился». Понятное дело, дубленки эти были в основном женскими. Их отмачивали, ароматизировали, перешивали, но все равно, принюхавшись к какой-нибудь симпатичной особе, можно было ощутить запах тухлой баранины или прогорклого сала. И тогда ты с теплом вспоминал пыльный и жаркий Афган, гладил жесткую «шкурку» и говорил: «Наша…»

Еще привозили поддельные электронные часы, настоящее, но плохое серебро, а также костюмы из «вареной джинсовки», которые выглядели совершенно как настоящие, хотя шились там же, в Кабуле. Последние были, как правило, одноразовыми. После первой же стирки они из «взрослых» становились детскими, после следующей годились только для дошкольников, а заканчивалось все или тем, что они разваривались до биомассы, или тем, что превращались в кукольную одежку, которую, слава Богу, стирать не надо.

Походы по самым маленьким и самым грязненьким магазинам приносили, как правило, самую большую прибыль. И тут главным было первым сказать магическое восточное слово «бакшиш». Каждый продавец говорил по-русски не хуже наших народов Средней Азии, но слово «бакшиш» никак не переводилось. Если ты успел сказать его, то продавец обязан был выдать тебе какой-нибудь подарок или бонус. Если он опережал тебя, то тут уж ты на что-нибудь влетал. Правда, мы специально для этой цели брали с собой «товары для туземцев» – открытки с видами Кремля, значки с Лениным и пр. На самом деле мне кажется, что для местных война оказалась просто возможностью хорошо заработать, поскольку бизнес там был отлажен и шел великолепно. Торговаться с афганцами нужно было нещадно, причем первоначальная цена могла упасть раз в десять. Наших людей, умеющих торговаться, там очень уважали.

Что касается «женского вопроса», то никакие отношения с туземными дамами не приветствовались, более того, запрещались. Красотой, по нашим понятиям, они не блистали, а поплатиться головой за связь с местной женщиной было делом обычным. И не только головой. Нам рассказывали страшные истории о том, что немногочисленных провинившихся наших коварные моджахеды отлавливали и кастрировали со всем восточным цинизмом. Так что единственным «светлым пятном» стал родной медицинский персонал, который частенько подрабатывал «интимными услугами». И не так, как в фильме «Девятая рота», где все проходило на бесплатной основе, а за нормальные суммы в чеках «Внешпосылторга» или, на худой конец, в местных «афгани». Более или менее симпатичная и предприимчивая медсестра могла приехать через год с суммой, достаточной для покупки квартиры или машины, а то и того и другого вместе взятого. Да и особенно симпатичной там можно было и не быть: спрос и так настолько превышал предложение, что проблемы заработать не возникало. Вспоминается старинный тюремный анекдот о том, как в камеру к опытному «сидельцу» попал новичок. Ну и интересуется, как тут с женщинами. А тот и говорит:

«Да никак, даже контролеры и повара все мужчины». И объясняет, что возможен только онанизм. Новичок говорит: «Нет, я так не могу», – и терпит три месяца. Затем спрашивает: «Но ты ведь не просто фантазируешь, а как-то стимулируешь процесс?» Сосед отвечает: «А у меня фотография есть, вот смотрю на нее, и семь лет уже…» – «Показывай!» Новичок смотрит затертую фотку и говорит: «Так это же Ломоносов!» Сосед отвечает: «Не знаю… А мне нравится…» Но не будем о грустном. Гастроли в Афгане продолжались не так уж долго, а в СССР нас ждали жены, любовницы, поклонницы и просто многочисленные русские женщины – самые красивые и лучшие в мире.

В девяностые годы мои поездки по войскам продолжились, но уже в составе «Машины времени», куда мы с Женькой Маргулисом вернулись после того, как в наркотический «запой» ушел тогдашний клавишник группы Саша Зайцев. Самой запоминающейся оказалась поездка по ГСВГ осенью 1990 года, когда мы стали живыми свидетелями объединения двух Германий. Более богатые западные немцы готовились к этому событию загодя. Каждый гражданин ГДР уже за год до этого мог беспрепятственно перейти границу в любом месте пропуска, причем единственным документом мог быть его восточный паспорт. Если же ехала машина, то документы вообще проверяли только у водителя. «Восточным» выдавали единовременное пособие в 200 немецких марок, так называемые «гастмарки», чтобы они могли более подробно ознакомиться с содержимым западных магазинов. А затем вообще поменяли имевшиеся у «восточных» сбережения из расчета «один к одному», правда, с ограничением суммы. Выше нескольких тысяч счет шел на «два к одному», а на «черном рынке» курс был «один к шести». С лета даже нашим военным начали платить часть зарплаты в бундесмарках, и служба в ГСВГ стала самой престижной среди военных. Мы были свидетелями того, как офицеры наших частей резко разделились на две группы: тех, кто уезжает скоро, и тех, кто остается еще на три года. Первые ужасно завидовали последним, поскольку на годовое жалование лейтенанта в те времена можно было купить какой-нибудь подержанный «опель», а то и древний «мерседес». «Трабанты» и «вартбурги» сразу стали «изгоями» и, в конце концов, были запрещены как экологически не соответствующие новому германскому порядку. Их сдавали на свалку за гигантскую компенсацию, на которую также можно было приобрести вполне «рабочую» машину, скажем, трехлетний «фольксваген» или «ауди». Единственной проблемой с «трабантами» были их стеклопластиковые кузова, которые не горели, не разъедались химикатами и оказывались практически бессмертными. Но союз химиков и микробиологов привел к тому, что вывели специальный вид бактерий, который охотно жрал эту пластмассу. Говорят, процесс этот идет до сих пор. А тогда на Александр-Платц в Берлине установили своего рода скульптуру: несчастный «трабант» давила колесами «БМВ-730», у нас носившая ласковое прозвище «Акула». При этом обе машины были настоящими.

Наши офицеры, в одно мгновение оказавшиеся владельцами приличных валютных сумм, стали весьма привлекательными для местных торговцев, которых с объединением Германии появилось великое множество. Прямо у КПП наших частей росли торговые ряды, в которых какие-то поляки, югославы, турки, а иногда даже немцы торговали всем, что могло наших заинтересовать. Там можно было за дешево купить аппаратуру вроде видеоплейеров, стоивших марок по 50–70, что в те времена соответствовало 25–35 долларам. А в Союзе они стоили уже в два-три раза больше. Всякие магнитолы, плейеры вообще стоили копейки. К воротам частей со временем стали даже подгонять машины «на продажу». Но люди ушлые знали, куда можно было проехать, чтобы купить настоящую хорошую машину. Цены оказывались смешными, особенно в сравнении с современными, когда таможенные сборы могут вдвое превышать цену самого авто. Какой-нибудь пятнадцатилетний «мерседес» S-класса в отличном техническом состоянии, педантично обслуживавшийся на «родных» станциях и даже прошедший все ТО, мог обойтись в полторы-две тысячи бундесмарок. Например, Максим Капитановский, наш звукорежиссер, разыскал на берлинском автобазаре S-280 в 116-м кузове – огромный по тем временам лимузин 1976 года выпуска за 1200 марок. Продававший его гражданин, явно с примесью индейской крови (последствие пребывания в ФРГ американских военных баз), на вопрос Макса, доедет ли машина до Москвы, уверенно отвечал: «Yes, my friend, Believe me!» [15] Не врал, потому что Капитановский не только доехал до столицы СССР, но и проездил на этой машине еще лет десять, после чего сменил ее на другой «мерс» более позднего выпуска. Я же не решился купить себе немецкую машину, возможно, убоявшись трудностей с перегоном, хотя в те времена этот процесс был значительно проще, а возможно, просто от лени. Зато сейчас тоже езжу на «мерседесе», который в моей автоколлекции уже второй автомобиль этой марки.

3 октября 1990 года – день объединения Германии – был устроен как всенародный праздник. Немцы вообще любят и умеют праздновать, несмотря на то, что их считают людьми прижимистыми и суховатыми. Взять «Октоберфест» хотя бы, на который съезжаются десятки тысяч людей со всего мира, чтобы попить немецкого пива. Ну а в день воссоединения уже с самого утра появились всевозможные лотки и тележки с бесплатной выпивкой и закуской, причем каждый предприниматель из кожи лез, чтобы разрекламировать свою продукцию.

А когда два немецких государства слились в экстазе, мы стали ездить не по воинским частям, а по местам дислокации наибольшего количества российских эмигрантов. Ну а поскольку эти гастроли устраивали также наши «бывшие», то экономилось на всем. Например, мы приехали на поезде не в Германию, а в Прагу, где целый день болтались по городу. Больше всего нас с Маргулисом поразили не красоты Вацлавской площади и не местные соборы, а то, что в здании вокзала оказался настоящий душ, которым мы с огромным удовольствием воспользовались. Думаю, не у меня одного после суток пути даже в хорошем железнодорожном вагоне возникало отчаянное желание помыться. Ну, так вот, мы это желание смогли исполнить.

Вечером за нами приехали наши «встречающие», погрузили нас в «форд транзит» и повезли в Германию. Гастролировали мы в основном на Западе. Концерты проходили в очень интересном, как сейчас любят говорить, формате. В арендованных залах не было никаких сидячих мест. Только «стоячка». Зато по всему периметру располагались барные стойки. Чтобы никаких очередей не появлялось, а съели и выпили зрители как можно больше, было их штук по десять. Так что к концу концерта народ уже «нагружался» довольно основательно. И еще одна любопытная традиция, которая имела место лишь в Германии и Израиле. Прямо во время исполнения песни какие-то опездолы регулярно запрыгивали на сцену, принимали «героические» позы и фотографировались на нашем фоне. Однажды один хрен ухватился в порыве единения за Кутикова и чуть не рухнул вместе с ним в зал. Но обошлось. Я до сих пор ломаю голову над тем, почему такое выражение эмоций было в чинной Германии, а не где-то в Африке. Там люди просто выпрыгивали из толпы – «кто выше». За что и получали дубинками от полицейских.

Один из ребят, что возили нас по Германии, уже давно и плотно там осевший, познакомил меня со своим другом, который оказался владельцем музыкального магазина. Как-то раз он услышал, что я хочу приобрести себе новые клавишные, и, как любой негоциант, загорелся идеей, что я должен приобрести их именно у него. При этом пообещал большую скидку. Так что когда мы вернулись в очередной «дорф» (кстати, меня всегда удивляло, что у многих городов в Германии названия кончаются на «дорф», что, собственно, переводится как «деревня», например, Дюссельдорф»), где и располагался упомянутый магазин, я отправился в шопинг. Стал выбирать себе инструмент, прослушивая звучание нескольких аппаратов. Играю себе, смотрю, хозяин, занимавшийся своими делами, подошел, стал прислушиваться, а потом начал о чем-то оживленно беседовать с нашим переводчиком. Из его речи выяснилось, что он не представлял, что его инструменты могут так здорово звучать, и хотел бы принять меня на работу с полной легализацией и хорошей зарплатой (а предлагаемые пять тысяч марок в месяц считались в Германии очень приличными деньгами). Несмотря на то, что мы тогда еще не были избалованы сверхвысокими гонорарами, я отказался, сказав, что мне рановато переходить на «тренерскую работу». Кстати, сделал, по-моему, совершенно правильно.

Скажу честно, я видел разную Германию. И серую, будничную, от которой так и разило «третьим рейхом» в смеси с социализмом, и яркую, веселую, казалось, беспроблемную. Но жить там постоянно я бы никогда не смог. Не потому, что мне не нравятся немцы. Просто порядок, возводимый в абсолют, всегда угнетает. Тем более такую вольную птицу, как я.

На построенную черт знает в каком тысячелетии пирамиду Хеопса было потрачено больше камня, чем на все церкви Великобритании вместе взятые. Хотя сам я до пирамид так и не добрался, Египет у меня твердо ассоциируется с тупизной, бесцельностью и упертостью, и слово «пирамида» я воспринимаю либо как название бильярдной игры, либо как название заведения на Пушкинской площади в Москве, куда я время от времени захожу поесть суши. Но сотням тысяч наших соотечественников эта страна нравится, по большей части из-за относительной дешевизны. Ради этого они готовы терпеть и невозможность нормально войти в море из-за коралловых рифов, и наглость местного персонала гостиниц, и безумных водителей, не соблюдающих никаких правил и в конце концов привозящих своих пассажиров в больницы, а то и в морг, и всяких террористов, взрывающих отели и расстреливающих мирных туристов. Может быть, я сгущаю краски, но обо всем по порядку.

Мои друзья, Алексеич и Тарас, побывав на отдыхе в отеле «Шератон» в Шарм-Эль-Шейхе, остались очень довольны поездкой. Были, конечно, и накладки, начавшиеся уже в аэропорту. Вылет пузатого «Ил-86» назначили на шесть утра. Мои друзья приехали вовремя, прошли регистрацию, затарились в дьюти фри виски и ностальгическим клюквенным ликером «Марли» и, ничего не подозревая, отправились на посадку. Правда, на поле их так и не выпустили, предложив расположиться в зале ожидания. С момента «вылета» прошел час. Народ стал потихоньку дремать или, наоборот, выпивать и закусывать. Один товарищ, как выяснилось, откуда-то с севера, выпив литровую бутылку «Мартеля» прямо из горла, впал в депрессию и вступил в диалог со службой безопасности аэропорта «Шереметьево-2». Диалог закончился кровавой дракой, и товарища вынесли обратно в Россию. В самолет он так и не попал. Часам к восьми народ стали будить и группами отправлять к самолету, стоявшему в самом дальнем углу летного поля. Дело было в конце декабря 2001 года, в Москве стоял жуткий холод, а пассажиров все выгружали и выгружали, и не думая впускать в самолет. Через полчасика заспанная стюардесса открыла один вход, и люди начали конвульсивно всасываться в нутро авиалайнера печально известной авиакомпании «Сибирь». Примерно час пассажиры забирались по трапу в самолет и рассаживались по местам. О том, чтобы куда-то лететь, речи пока не было. С соседних полос один за другим взлетали самолеты других, видимо, более привилегированных компаний, а одинокий «Ил-86» все стоял и стоял на краю аэродрома. Оживившийся было народ снова начал выпивать, тем более что стюардессы, видимо, вспомнив о своих обязанностях, стали раздавать пластиковые контейнеры с завтраком. Через стекла иллюминаторов было видно, что уже рассвело, снег с летного поля убран, и каждые пять-десять минут взлетали и садились самолеты. Где-то часов в двенадцать (через шесть часов после «вылета») проснулся командир корабля и объявил, что скоро полет начнется. Правда, не уточнил, насколько скоро. Подали обед, состоявший из твердой курицы, кисловатого салата, синеватого картофельного пюре и еще какой-то мерзости. Еще через два часа за летчиками приехала машина и повезла их в гостиницу отдыхать. Пассажиры же уже восемь часов как «отдыхали» в тесных (особенно для Алексеича) креслах салона. К пяти вечера прибыл новый экипаж, а еще через час (о чудо!) лайнер сдвинулся с места и неспешно вырулил за маленькой машинкой с мигалками к взлетной полосе. Ровно через 12 часов 30 минут после назначенного времени был взят курс на Египет.

Я столь подробно рассказываю о злоключениях моих друзей в аэропорту лишь для того, чтобы предупредить наших читателей: по возможности выбирайте для полета куда бы то ни было не чартерный рейс, а регулярный, и лучше не нашей компании. И дело тут не в том, что наши самолеты частенько не соответствуют международным нормам и просто требованиям безопасности, и их в любой момент могут заменить на какой-нибудь другой летательный аппарат, а в том, что чартеры – это наименее почитаемый диспетчерами вид рейсов. Поэтому в случае малейшего сбоя в работе аэропорта регулярные рейсы отправляют в первую очередь, а чартеры – наоборот, в последнюю. Кстати, о замене самолетов. Как-то раз в 1998 году Алексеич был вынужден прервать отпуск в Сочи и на пару дней прилететь в Москву. Каково же было его удивление (равно как и удивление других пассажиров), когда на взлетной полосе вместо положенного «Ту-154» они увидели винтовой «Ил-18», который, если мне не изменяет память, сняли с производства еще лет за тридцать до описываемых событий. В результате полет вместо двух часов продолжался почти четыре, а пассажиры чуть не оглохли от гула винтов и совершенно обалдели от тряски. Временами казалось, что древний аппарат вот-вот развалится, но он все-таки выдержал и даже удачно приземлился во Внуково. Командир корабля лично ходил по салону, успокаивая пассажиров и сообщая им, что данный авиалайнер, несмотря на свой почтенный возраст, является одним из самых безопасных и работает чуть ли не в пятидесяти странах мира. По его словам, даже колумбийская наркомафия перевозит героин с кокаином на подобных машинах, а мафия терять миллионы долларов не любит. Так что, как выяснилось, и на регулярных рейсах бывают накладки. Впрочем, до Египта «Ил-18» вряд ли сможет долететь – топлива не хватит.

«Усталые, но довольные», – говоря словами учебника русского языка под редакцией Бархударова и Крючкова, Тарас с Алексеичем ввалились в «накопитель» аэропорта города Шарм-Эль-Шейх. Здесь они узнали две вещи, которые весьма положительно характеризуют египетские власти. Во-первых, чтобы получить визу, нужно просто подойти к окошку, отдать пятнадцать долларов, а затем самому наклеить выданную тебе марку, вроде почтовой, на нужную страницу паспорта. А во-вторых, выяснилось, что путешественникам совсем не обязательно затариваться горячительными напитками в аэропортовском дьюти фри, поскольку это можно спокойно сделать в течение суток после прилета в точно таком же магазинчике в Наома-Бей – центральной, наиболее благоустроенной и тусовочной части Шарм-Эль-Шейха. Правда, наши друзья не поверили подобным чудесным рассказам и на один из паспортов (в них хитрые египтяне делают отметку о том, что ты уже отоварился) взяли четыре литровых бутылки «Чивас Ригал» и большую упаковку пива «Хайникен», которое в те времена любил Тарас. При этом они думали, что уж до завтра-то им всего этого точно хватит. Как же они ошибались!

По прибытии в гостиницу «Шератон» Тараса, несшего под мышкой коробку с 24 банками пива, остановили бдительные блюстители мусульманской нравственности, которые объявили ему, что не могут пропустить в отель человека с таким количеством алкоголя. Это, мол, претит им, правоверным, так что необходимо сдать упаковку в комнату хранения багажа, а затем по мере надобности брать по одной-две баночки с собой. Ругая дурных египтян на чем свет стоит, Тарас рассовал по сумкам пять банок, а остальное сдал под охрану. Справедливости ради, надо отметить, что впоследствии его исправно пускали в комнатку и даже давали вынести не две, а три банки, особенно если он шел не в номер, а на пляж. Кстати, по зрелому размышлению, Алексеич пришел к выводу, что этот трюк, как и остальные весьма вольно трактуемые и обходимые за конвертируемую валюту правила и законы, имеет чисто экономическую подоплеку: администрации гораздо выгоднее продать туристу пиво в гостиничном магазине, баре или мини-баре в номере (везде с разной, иногда весьма чувствительной, наценкой), чем позволить ему потреблять купленное где-то в другом месте. Кстати, самого Алексеича, тащившего четыре литровых бутыли виски, египтяне приветствовали уважительно, почтительно предлагали помощь и уж вовсе не допускали нетактичных намеков относительно того, что он несет с собой слишком много алкоголя. Скорее всего, это опять была дань гигантским размерам нашего друга, которые не оставляли сомнения, что такое количество спиртного – его чуть ли не ежедневная норма. Кстати, гостиничные служители попали в точку: отмечая приезд, Тарас с Алексеичем, сидя на балконе, слушая шум моря и даже покуривая сигары, неторопливо выпили три с половиной литра, после чего отправились почивать, а наутро даже успели на завтрак.

Скажу честно, моим друзьям очень повезло с отелем, а точнее, с контингентом, который в нем проживал. Дело в том, что среди тысячи постояльцев гостиницы «Шератон» наших соотечественников оказалось всего-навсего восемь человек. Оставшуюся после Тараса и Алексеича шестерку составляли три пары: бабушка с внучкой, девушка спортивного сложения, как выяснилось, стриптизерша, отдыхавшая вместе со своим «другом», и супружеская пара средних лет. Еще одну пару гипотетически могли составить мы с Ирой, но тогда, в 2000 году, мы еще даже не были знакомы. Стриптизерша, принципиально загоравшая topless, благо формы позволяли, отличалась и тем, что ее трусики-стринги как-то совершенно затерялись в глубине рельефной попки. Алексеич со свойственным ему юмором назвал эту картину popless, а Тарас произнес свою знаменитую фразу о том, что раньше, чтобы увидеть женскую попку, надо было снять трусы, а сейчас, чтобы увидеть трусы, нужно раздвинуть эту самую попку. Не осталась в стороне и бабушка, которая каждый день задавала один и тот же вопрос: «А что, Наташенька, вы опять без трусиков загораете?» Стриптизерша морщилась, доставала откуда-то из района заднепроходного отверстия тоненькую веревочку, оттягивала ее и говорила: «Да нет, вот же они!» Все понимающе улыбались, включая ни черта не понимавших в диалоге иностранцев, в основном из Германии и Италии.

Алексеич рассказал Тарасу свежий по тем временам анекдот о том, как в отеле «Риц» в лифт входит новый русский, а мальчик-лифтер, пожелавший узнать, куда угодно вертикально переместиться господину в красном пиджаке, спрашивает его: «Down, sir?» [16] – по-русски звучит: «Даун, сэр?» – на что тот возмущенно отвечает: «Сам ты, блин, даун!» И вот в одно прекрасное утро друзья спускаются на лифте с четвертого этажа на пляж. Лифт останавливается на третьем, и приветливый итальянец, желающий щегольнуть знанием английского, спрашивает их: «Down?», на что получает в два голоса ответ: «Сам ты – даун!» Потомок древних римлян нисколько не обиделся и, восторженно кивая, выкрикнул: «Yes, I’m down!» [17] Весьма самокритично с его стороны (шутка). Ребята, правда, говорят, что в нем все же наблюдались некоторые даунические черты, поскольку улыбка не сходила с его лица еще минут двадцать, а в последующие дни при виде Алексеича и Тараса он снова начинал кричать, что он, типа, даун. Тогда Алексеич предложил ему поехать в Америку, где для таких, как он, умственно отсталых выделены специальные резервации в каждом городе, которые называются «downtown», [18] с чем итальянец охотно согласился.

Имела продолжение и рассказанная нами история со стриптизершей. До трусиков, правда, дело не дошло, но события развивались интересно. Дело в том, что, дав косяка на поблескивающий на запястье Тараса настоящий «Ролекс» (стриптизерши и валютные проститутки такие вещи различают за версту), а также пленившись бесчисленными рассказами Алексеича, которые она тайком от своего «спутника» подслушивала, девушка, в конце концов, была очарована и, опять же тайком, взяла у Тараса номер телефона. Свой она дать отказалась, объяснив это тем, что ее молодой человек ревнивый и все время выкидывает ее SIM-карты, чтобы «всякие там не звонили». И вот через полгода после этого сидим мы у Тараса на даче и пьем виски. Звонит телефон, и хозяин дачи никак не может понять, кто же говорит. Потом, прикрыв трубку рукой, спрашивает нас: «Звонит какая-то египетская стриптизерша, звать ее Наташа». Я спросил, будет ли стриптиз, на что получил утвердительный ответ. Решили звать, хотя к тому времени за столом уже присутствовали две дамы: будущая жена Димы Лапшина Вика и ее подруга. Дима, кстати, активный участник бизнеса Тараса и его друг с детства, познакомился с Викой в том же Египте. Была она в то время девушкой относительно крупного сложения (ближе к свадьбе все ненужное было убрано, и она превратилась в красавицу) и имела свой собственный бизнес, насколько я помню, заключавшийся в торговле черными и цветными металлами. Подруга ее тоже торговала, по-моему, золотом и бриллиантами и имела свои магазины.

Приехавшая на такси стриптизерша Наташа тут же поставила на видное место концертные туфли с гигантскими каблуками, сделанными из прозрачного пластика, чем дала понять, что стриптиз не за горами. Затем как старая знакомая стала обходить мужчин, приветствуя каждого жаркими поцелуями и при этом к каждому второму садясь на колени. Вика же ревниво поблескивала глазами в сторону раскованной гостьи, особенно когда та нежно обнимала ее будущего супруга. Выпили за встречу, потом еще и еще. И тут произошло нечто неожиданное. Улучив минутку, когда другие гостьи уйдут, Наташа спросила у Тараса, кто они такие. Тот, ни минуты не задумываясь, ответил: «Да так, ехали сюда по Ленинградке, там и сняли по пятьдесят долларов за штуку». В следующий момент стриптизерша преобразилась. Решив, что за столом есть кто-то, кто по социальной лестнице стоит ниже, чем она, девушка немедленно закричала: «Эй вы, шлюхи, хватит там курить, валите на кухню салат делать!» «Шлюхи», поначалу не уловившие сути претензий и не понявшие, с какого хрена они, самостоятельные дамы, одна из которых приехала на джипе «БМВ», а другая – на «ленд круизере», должны идти на кухню, на минутку замешкались. И тут же снова услышали: «Расселись тут, пьете, жрете (кстати, подруги привезли с собой бутыль французского коньяка стоимостью долларов в пятьсот), а мужики голодные. На кухню, живо!» Крепкая девушка Вика недобро взглянула на обидчицу (у нее, видимо, до сих пор не исчезло негодование относительно нежностей, дарованных стриптизершей ее будущему мужу), сделала два упругих шага вперед и нанесла ей мощный прямой правый в голову. Удар пришелся в область левого глаза, заплывший, как мне кажется, даже еще до того, как тело нокаутированной соперницы достигло пола. Очнувшись, та опять попыталась было зачморить бизнесвумен, апеллируя уже к Тарасу, но поддержки не нашла. Закончилось все тем, что, не понимая, почему все вдруг встали на защиту «проституток», а ее, «честную давалку», не поддержали, она отправилась домой. И поделом! Во всяком случае, может быть, случившееся научило ее думать о последствиях своих слов и об уважении к другим людям, кем бы они ни были. Впрочем, в ее способности думать я до сих пор сильно сомневаюсь. Но попка у нее была очаровательная, да и зарабатывала она отнюдь не головой.