Чтение онлайн

Возле магазина Американского консула, выстроен дом красивее всех прочих. В нем живет английский консул, человек пунктуальный, до пес plus ultra, серьёзный, гордый и не находящий никого себе равного во всем этом новом заселении. Позади его дома выходит род площадки. Посредине её стоят длинные, низенькие, деревянные и никем незанятые казармы, а у дверей их лежат на лафетах две небольшие позеленевшие медные пушки. — Вот охранное место селения Вербобойно, на котором никогда не встретите вы ни одного солдата.

По левую сторону от казарм строится большой каменный торговый дом одной Английской компанией. Нельзя не удивляться неусыпной и деятельной предприимчивости этого народа. Англичанин готов поселиться везде, где только торговая промышленность представляет ему выгоды. Загляните в любой из лучших портов в целом море, и вы непременно встретите там англичанина. Вот, например, Англичане заселяются теперь в Калифорнии. Что влечет их сюда из-за далеких морей и стран? Не предчувствие ли, что Калифорния рано пли поздно сделается самою цветущею и богатейшею страною. В самом деле, давно ли местечко Вербобойно было безлюдною пустынею, где только бродил дикий скот, да привольно разгуливали гуси, — а теперь здесь слишком до 60 красиво-выстроенных домиков, и заселение увеличивается все более и более, и с каждым годом неминуемо должно расширяться, судя но теперешнему стечению народа, который, в надежде скорого обогащения, стремится почти со всех сторон Европы к берегам калифорнии. В бытность мою в Вербобойно, число жителей селения простиралось до 300 человек обоего пола, состоявших по большой части из переселенцев, навсегда покинувших родину и избравших здесь каждый свою промышленность, какая кому казалась прибыльнее и способнее.

Здесь нет ни садов, ни больших огородов, которые бы служили предметом постоянной промышленности для жителей Вербобойно. Только немногие из них занимаются садоводством или огородничеством; по большой же части Фрукты и огородные овощи привозятся сюда, как в портовое местечко, на судах из ближайших поместьев.

В — окружности Вербобойно очень много раньж, или поместьев, изобилующих всеми дарами природы. — Самая ближайшая раньжа находится в расстоянии не более полумили от заселения. В ней живет семейный Испанец, сыровар, содержатель довольно большего количества коров и первый поставщик молока, которое привозит в Вербобойно для продажи стоящим в гавани судам. Это давнишний, коренной житель Калифорнии. Поместье его представляет картину самую живописную. Посреди гладкой зеленой долины возвышается жилище хозяина; с одной стороны оно обнесено плетняком, служащим загоном для лошадей, а с другой ограничивается огородом, на котором насажены арбузы, тыквы и кой-где возвышаются яблони да груши; далее простираются пашни, засеянные пшеницею, ячменем, кукурузою и горохом. И все это, благоухает, цветет и зреет в полном, даже можно сказать, в баснословном изобилии. Многие ли поверят, что в Калифорнии 1 Фанега (3 1/2 пуд.) пшеницы дает от 80 и до 100 Фанег крупного и полного зерна. Но это нимало неудивительно в Калифорнии, где человеку нет надобности трудиться в поте лица над удобрением полей, где сама природа щедрою рукою раскрывает перед ним все сокровищницы растительного царства. Дожди, столь необходимые для посевов, редко посещают эту страну; за-то их заменяют почти каждодневные росы, которые бывают так сильны, что образуют на земле лужи, и если простоят с четверть часа на открытом месте, то можно промокнуть до костей. С восходом солнца все это исчезает в испарениях, однако утренники бывают довольно холодны; за-то и Испанец, верный природной своей склонности к лени, до тех пор не покажется из своего жилища, пока солнечные лучи не разогреют холодной атмосферы. Тогда выходит он на свои, нивы, в сарапе [3] и в соломенной шляпе с широкими полями за ним следуют жена и дети; между тем работник разводит у своей хижины огонек и начинает заниматься приготовлением завтрака, т. е. трет кукурузу и печет из этой муки что-то в роде лепешек, или лучше сказать, что-то похожее на наши Русские блины, варит скотское мелко изрубленное мясо в котлике, кладет туда масла, соли и такое безмерное количество стручкового перцу, что без привычки невозможно проглотить одного куска без сильной горечи. Печей вы тут не найдете; разве только встретите их у весьма немногих, — причиною тому недостаток кирпича в Калифорнии, а потому жители этой благословенной страны рассудили за лучшее приготовлять пищу под открытым небом. После завтрака, Испанец берет любимый инструмент обоего пола — гитару, и отправляется под древесную тень, на зеленое бархатистое ложе, или садится верхом на лошадь и едет на свои пашни — посмотреть, как работают наемные Индийцы. — Этот ловкий народ довольствуется ниткою черного, белого или красного бисера, длиною в сажень. Бисер служит у них главным украшением как для мужчин, так и для женщин, и потому в Калифорнии он находится в значительной ценности. Так один матрос продал там 5 ливров бисеру за 10 пиастров, тогда как у нас в России такое количество стоило бы не более 5 руб. ас. В — прибавок к упомянутой плате бисером, Индийца; нужно накормить еще пареной пшеницей, без всяких приправ, не потому чтобы он не желал пли бы не мог есть лучше, а потому, что Испанец не дает ему ничего другого получше, говоря, что он и этого не стоит за свою работу. Впрочем, Индиец не требует пищи более вкусной, и если вздумается ему полакомиться, то постарается поймать полевую мышь, проткнет ее на палочку, изжарит на огне и съест с наслаждением. Они выжигают иногда большие поля для того, чтоб удобнее можно было ловить полевых мышей.

Есть между ними много таких, которые уже привыкли жить при домах, и исправляют все работы касательно домашнего быта. Калифорнцы платят им жалованье, или одевают и кормят их приличною пищею. Если Индийцу надоедает эта подначальственная жизнь, он имеет право удалиться в родные горы, где нож и лук со стрелами составляют все его богатство. Они хорошо умеют стрелять из ружей и винтовок, но немногие пользуются этими оружиями, требующими дорогих в той стороне припасов, именно, свинцу и пороху. Последний служить Индийцам, как мужчинам, так и женщинам, для украшения тела. Они накалывают грудь, лицо, руки и спину разными фигурами и затирают порохом; от чего наколотые фигуры получают синий цвет и явственно изображаются на теле. Это у них своего рода щегольство.

Но обратимся к нашему почтенному Испанцу; заглянем во внутренность его дома, посмотрим на его семейную жизнь и познакомимся нисколько с ежедневным бытом жителей Калифорнии.

Войдя в первую комнату его жилища, не встретишь ничего любопытного. Сухой глинистый пол, простой деревянный стол, обставленный такими же скамейками, и голые стены, из которых на одной висят чепраки, шпоры и вообще вся конская сбруя. Это приемная комната для приезжающих. Направо другая комната, такой же величины, но гораздо интереснее первой. Здесь прежде всего бросится в глаза большая двуспальная кровать, убранная с такою тщательностью и богатством, что и любая из наших Европейских красавиц позавидовала бы ей, — а между тем пол такой же, как и в первой комнате. В одном углу стоить бочонок с ромом для продажи. Сундуки, расставленные вдоль степ, служат скамейками для посетителей, которых собирается здесь иногда очень много, особенно в праздничные дни, по прекращена корабельных работ. Тогда вы встретите тут Англичанина с серьезным видом, с бутылкой, Француза с его хвастливыми Фразами, и тоже с бутылкою, и Русского, с его открытой, замысловатой Физиономией, и с двумя бутылками. Есть еще третья комната, может быть, интереснее всех прочих, но вход в нее задернут занавескою и опа доступна не для всех любопытных взоров. В ней живет дочь почтенного Испанца, гостеприимная, живая, ловкая, прелестная, и, что однако же довольно редко встречается вместе, очень умная девушка.

Таким образом раньжа эта, снабженная всеми вышеупомянутыми удобствами, привлекает к себе множество посетителей, ищущих/в развлечения в долинах калифорнии.

Вам нужна верховая лошадь — заплатите пиастр, и катайтесь целый день где угодно. Вы хотите рому в перед вами тотчас же явится целая бутылка, тоже за один пиастр. Наслаждайтесь ею где вам только вздумается: за большим ли столом, или на вольном воздух!;, под древесного тенью. Вам приятно утолить жажду густым, ароматным молоком — пейте за один реал хоть до отвалу. Быть может, вы любите помечтать — перед вашими глазами и течение волн залива, и туманная даль, все, над чем только может разыграться воображение мечтателя. Но вы моряк, вы видите лишь небо, да море, да привычные лица своих товарищей; вам желалось бы унести с землею на влажную стихию воспоминание о чем-ни. будь прекрасном, — ступайте, займитесь разговором с милою дочерью испанца, и невольный вздох вылетит из груди вашей, когда долг службы опять позовет вас на корабль, готовый к отилытию от этого блаженного берега..

Одним словом, тут и глаза и сердце а желудок равно найдут для себя и пищу в упоение. — Мне памятна эта раньжа еще по одному рассказу о происшествии, которого был я очевидным свидетелем издали. Один матрос с нашего корабля пришел к дочери Испанца и просил отпустить ему молока. Он объясняла ей просьбу свою разными знаками, но та не понимала его, или, может быть, для шутки притворилась, что ничего не понимает. Что было делать бедняку? Переводчика нет, a приехать на корабль без молока — значило бы прогневить команду. Вдруг в голове его блеснула счастливая мысль. Матрос стал на четвереньки, приставил к голове руку в виде рогов и заревел по коровьему. Испанка расхохоталась и вынесла матросу 2 бутылки молока, не взяв с него в уплату денег.

Верно, ей очень понравилась сметливость Русского. Впрочем, надо заметить, что Русские в тех краях пользуются особенным уважением, по сравнению с другими иностранцами, за свое ласковое обращение с туземцами; имя Русского в отдаленных пределах Восточного океана служит эмблемою добродушие, приветливости, сметливости и находчивости.

По левую сторону от описанной мною раньжи подымается по небольшой песчаной горе дорога в Сан-Франциско.

В одно прекрасное утро я нанял у хозяина раньжи лошадь и отправился осмотреть Сан-Франциско, этот последний северный городок калифорнии. Дорога довольно гориста и по большей части песчана; временем попадаются ровные, покрытия мелким кустарником пространства, по которым бродят табуны диких лошадей пли стада быков. Последнего рода животных здесь неимоверное множество^ они составляют главную промышленность калифорнцев. Самый крупный бык или корова, величиною с нашего вола, стоит здесь 8 пиастров, средней величины 6 пиастр. вместе со шкурою; без шкуры же сбрасывается по 2 пиастра. Цена эта постоянна, и никогда ни повышается, ни понижается.

Каждое стадо имеет своего хозяина, и где бы оно ни бродило, он непременно отыщет его, если понадобится ему скот. Ежегодно отправляются бокеры [4] в блуждающие табуны и кладут метки на вновь родившихся телят выжиганием клейма, разрезыванием ушей или подпиливанием рогов; поэтому бокер сразу видит, чья щетка и кому принадлежишь скот.

Мне не однажды случалось видеть ловлю диких быков смелыми и опытными бокерами.

Два смельчака, на привычных конях, помахивая в воздухе жиловыми или волосяными арканами, стремглав бросаются в рогатый табун. Животные, как бы предчувствуя приближающуюся к ним смерть, озираются вокруг испуганными взорами, испускают дикий рев, и в надежде, спастись от неумолимых своих преследователей бегетвом, рассыпаются в разные стороны. Но напрасно. Бокеры еще издали выбирают свою жертву; в одно мгновение меткий аркан падает на заднюю ногу животного, другой аркан обхватывает переднюю, и животное, не имея более возможности бежать, упадают на землю всею тяжестью своей массы. (Лошади в прямую линию растягивают арканы и ни на вершок не трогаются с места). Бокеры завертывают конец аркана на седельную луку, спрыгивают на землю и преспокойно отрезывают голову разъяренному, но бессильному в злобе своей дикому животному. В продолжение всего этого действия, лошади стоят как вкопанные, до тех пор, пока не развяжут арканов. Есть еще другой род ловли быков, и он показался мне любопытнее первого. — Здесь один бокер, с помощью ученого быка (для этой дели всегда выбирается самый большой и сильный бык), смело отправляется на ловлю диких. Он также с одним арканом несется на быстром коне в стадо быков, закидывает аркан на переднюю ногу быка, дает разбежаться последнему, потом вдруг останавливает его; бык непременно спотыкается и падает. Тогда бокер проворно соскакивает с лошади (которая между тем не дает ослабнуть аркану, тянет его вперед и таким образом препятствует быку встать), подходит к животному, также спокойно как и во время ловли первого рода, связывает ему ноги и делает совершенно неподвижным; потом подводит к дикарю ученого быка, связывает их вместе рог с рогом и наконец развязывает дикому быку ноги. Последний встает, и не в силах будучи оторваться от своего товарища, поневоле следует за ученым быком, который, по указанию бокера, исполински тянет обреченную жертву на место убиения. — Ученый бык служат более для перевозки мяса. Иногда случается бокеру поймать быка так далеко от селения, что одной лошади бывает трудно везти целую тушу, весом пудов до 20; тащить же быка живьем на аркане одному весьма неудобно, потому что он беспрестанно будет путаться в больших кустарниках. — Ученый бык гуляет иногда вместе с дикими быками, и они между собою не ссорятся. Завидев вдали едущего верхом человека, дикие быки разбегаются, а ученый стоит, не трогаясь с места. Он знает, что его не станут ловить для убоя. Но если быки встретят пешего человека, то непременно забодают; особливо трудно найти от них спасение, попавшись им где-нибудь на ровном месте, а потому в Калифорнии, как мужчины, так и женщины, никогда никуда не ходят пешком.

В Калифорнии быки употребляются также для перевоза. У некоторых миссионеров есть повозки, в которых перевозят они разные съестные припасы. Повозки эти скорее похожи на курятник; они имеют плоскую деревянную крышку, и с задней стороны сделано в них отверстие, в которое влезают пассажиры; вместо колес им служат толстые, неровно округленные обрубки, которые во время езды производят ужасный скрип. В эту снасть запрягают пару быков, которые тихим и медленным шагом пробираются с продуктами из одной миссии в другую.

Во время проезда моего из Вербобойно по Сан-Францисской дороге, мне попался навстречу одни из этих смешных экипажей; в нем однако же не было никаких припасов, кроме одной очень миловидной Испанки и её матери. Последняя вязала чулок, а первая, казалось, о чем-то мечтала. Спереди сидел Испанец и беспрестанно погонял быков, которые чуть-чуть передвигали ноги.

Я уже находился на половине дороги в Сан-Франциско. Окруженный великолепною, могучею растительностью, я шагом поднялся на зеленую, отлогую гору, покрытую мелким лесом. Вокруг все было тихо; лишь по временам легкий ветерок шелестил листьями дерев, да кой-где кузнечик заводил свою однозвучною песню, и опять все смолкало.