Чтение онлайн

В советской литературе всеми исследователями отмечалось блестящее использование диалектных особенностей языка Дона М. А. Шолоховым. Речь героев «Тихого Дона» и «Поднятой целины» чрезвычайно колоритна и красочна именно потому, что она в нужной мере насыщена диалектизмами. Опубликованные главы из второй книги «Поднятой целины» [44] еще раз свидетельствуют о мастерстве М. А. Шолохова как художника слова. Для нас важно отметить сейчас, что в эти главы М. А. Шолохов ввел довольно значительное количество диалектных слов и форм, придающих речи персонажей своеобразный местный колорит. Среди диалектных особенностей, отмечаемых здесь, можно встретить и слова, неизвестные в литературном языке (провесна — время перед началом весны, толока — выгон для скота, аржанец — злаковое растение, похожее на рожь, урезать — ударить, лытать — убегать, огинаться — проводить время, зараз — тотчас и др.), и особенно часто — диалектное образование отдельных форм различных слов (именительный, родительный и винительный падеж множественного числа: кровя; сиротков воспитывать; убивцев не выдала; без придирков; салфетков не бывало; доказательствов нету; глагольные формы: полозишь вместо «ползаешь», стонает вместо «стонет», волокётся вместо «волочится», прибегла вместо «прибежала», ляжь вместо «ляг», слазьте вместо «слезайте»; наречия пеши и верхи вместо «пешком», «верхом» и др.), и отражение диалектного произношения отдельных слов (вьюноша — «юноша», протчую — «прочую», родному и др.).

Таким образом, диалектизмы в художественных произведениях советской литературы, как и в литературе прошлого, используются в различных целях, но они остаются всегда лишь вспомогательным средством для выполнения задач, поставленных перед писателем. Они должны вводиться только в такой контекст, где в этом есть необходимость; в этом случае диалектизмы являются важным элементом художественной изобразительности.

Однако и в наше время в литературные произведения иногда проникают слова и формы, взятые из диалектов, введение которых в ткань художественного повествования не представляется правомерным.

Если А. Сурков в стихотворении «Родина» употребляет причастную форму от глагола орать (пахать): «Не оранная дедовскими сохами», — то это оправдано стремлением поэта воссоздать в представлении читателя далекое прошлое Русской земли и тем, что такое употребление слова, образованного от диалектного глагола, придает всей строке торжественный характер, соответствующий всему характеру стихотворения. Но когда А. Первенцев в романе «Матросы» [45] употребляет в авторской речи форму 3-го лица единственного числа настоящего времени от глагола «колыхать» — колыхает вместо литературной колышет, то такой ввод диалектизма ничем не оправдан и может считаться только ненужным засорением литературного языка.

Все эти факты важны и для исследователя литературного произведения, а не только для писателя. Однако и тот и другой должны не только понимать, нужно или не нужно вводить тот или иной диалектизм в литературное произведение с точки зрения художественности, но и знать, правильно ли введен данный диалектизм с точки зрения его принадлежности к определенной языковой среде. Уже отмечалось, что диалектные явления могут быть различны по степени своего распространения: одни встречаются в большом числе говоров, но в совершенно определенных, другие только в очень немногих местных разновидностях, третьи, выходя за рамки собственно диалектных явлений, становятся принадлежностью устно-разговорной речи или просторечия. Писатель, вводя диалектизмы в художественное произведение, обязан знать, какой характер носит то или иное диалектное явление в языке, возможно ли приписать речи определенного персонажа данные диалектные особенности. Ошибки в приписывании речи какого-либо персонажа таких диалектных особенностей, которые ему не могут быть свойственны, совершенно недопустимы. Анализируя литературное произведение, литературовед или критик также обязаны обращать внимание на это обстоятельство.

Важно, наконец, сказать и о том, что учитель-словесник, работающий как в сельских местностях, так и в городах, тоже должен знать диалектологию. Давно замечено, что у школьников, особенно младших классов, ошибки по русскому языку часто связаны с влиянием диалектной среды, в которой они выросли. Преподаватель русского языка должен не только сам хорошо владеть нормами литературного языка, он должен прививать эти нормы и своим ученикам, повышать культуру их письменной и устной речи. Однако правильно понять отклонения в речи учеников от литературных норм в сторону диалекта учитель сможет лишь в том случае, если он сумеет разобраться в особенностях диалектной речи в данной местности. Работая в условиях городской школы, преподаватель русского языка может столкнуться даже с разнодиалектной речью, ибо ученики городских школ часто собираются из различных местностей и поэтому имеют в своем языке совершенно разные диалектные особенности. Чтобы понять эти особенности и найти правильные пути к исправлению ошибок в языке, учитель хорошо должен знать особенности русских говоров.

Связь многих ошибок по русскому языку у школьников с особенностями их родного говора можно увидеть на ряде примеров. Так, в письменных работах учеников младших классов часто отмечается употребление формы 3-го лица глаголов с – ть на конце (несуть, идёть), формы 3-го лица множественного числа II спряжения с окончанием – уть (любють, хвалють), формы родительного падежа единственного числа женского рода 1-го склонения с окончанием – е (у сестре, из Москве). Вместе с тем в этих работах встречается и смешение букв ц и ч, что связано с цоканьем; замена ф на хв и х, объясняемая также особенностями диалектной речи; написание х вместо г на конце слов, связанное с произношением , и т. д. [46] Чтобы исправить эти ошибки, учитель должен хорошо разобраться в причинах их появления, а это и означает, что он должен знать основы диалектологии.

Таким образом, основной задачей школы в этом плане является знание особенностей диалектной речи у учеников и привитие им норм русского литературного языка. Эту задачу учитель может выполнить лишь в том случае, если он будет знать особенности русских народных говоров и если он будет сам хорошо владеть литературными нормами языка.

Здоруово, Ондрей! Каковуо бох сносил. — Чевуо, дедя милой, не бай уш лучше. Издили, да чуть голову не произдили, чуть волки не пошухали. Набежала чела орда да куоням-то под губу. Мы хватили по стегу да давай катать по имя. Оне остервились пушше прежнова да и на нас. Делать нечёво мы стали по-свинуому — спинам-то, знаш, вместе, а палкам вруось — да так и отбивались от их…

Брат стеирёх скатину. К афцам палзёть волк ис-пуд бура, а брад думал — сабака. А офцы леижали, и он баялси, шта авец распуаить сабака. А у няво была палъчкя. На палъчки был насожън винт жылезнай. И он паткралси ззади, иза фсей мочи разударил па етай сабаки… Патом он испуалси, принал скатину, думал, шта сабаку убил барску. А мушьшина ъварить: Ты ни бойси, я лапатай еиё зарою. Наплявать на неиё, и барин ни узнаить…

Голът тада был, плохъ. Ну, а мы р’ишыл’и с’в’ет у с’аб’а з’д’елът’. Събрал’ис’ н’ескъл’къ нас былъ ч’илав’ек. Дастал’и д’в’игът’ьл’ и иш’о што нужнъ. Ад’ин мужык пајехъл в Маскву к Л’ен’ину. Влад’им’ир Ил’јич’ хърашо йаво пр’ин’ил, фс’о нъ-улыбъч’къх. Аб’аш’ал, што нужнъ, з’д’елът’. И правдъ — пр’ислал нам пръвада и иш’о д’атал’и фс’ак’ии. А када мы з’д’елъл’и с’в’ет, смотр’им — гар’ит, р’ишыл’и пазват’ к с’иб’е Л’ен’ина. Пр’ијехъл, мы абрадывъл’ис’. В’ит’ такой ч’илав’ек, а в д’ир’евн’у пр’ијехъл…