Чтение онлайн

В Волынской летописи упоминается о крещении Миндовга в XIII веке, что оно было «лестиво; жря бо богом своим втайне: првому Нонадееви, Телявели и Деверикзу, заечему богу, и Медеину; егда же выехаше на поле и выбежаше заец на поле в лесорощения (рощи), не вхожаше в ну и не смеяше ни розги уломиши; и мертвых телеса жьжигаше»136. Примета сия о перебежании зайцем дороги, существовавшая у древних римлян, – общая у литовцев с русскими. Известно, что в Литве, долго по принятии христианской веры, оставались в народе старые суеверия, с коими он не хотел расстаться, как бы с наследственной святыней, и часто углублялся в дремучие леса совершать оные.

Литовцы с глубокой древности делили время на часы (валунда) денные и ночные, по двенадцати в каждой половине; долгота оных в разные времена года нам неизвестна. Седмицу, или неделю нашу, они называли Septinin diem, семидневие, начиная счет с пятницы, которая была днем покоя, как наше воскресенье, и почиталась праздником Перкуна. Жрецы их измеряли время по течению светил небесных, знали зодиак, делили год на месяцы (Мёпуо) с одного новолуния до другого; годы их были лунные и, в сравнении с солнечными, имели более двенадцати месяцев. Еще считали они время девятью периодами (кругами), заимствованными от скандинавов. Мифологический их год начинался с апреля, голубиного месяца, посвященного Мильде, богине любви, оканчивался же мартом (Кавас), который посвящен был богу войны. Имена прибавочных месяцев нам не известны. Латыши вернее сохранили память месяцев по счислению от одного новолуния до другого, и потому их месяцы не совпадают с нашими календарными. Из празднеств литовских, коих память дошла до наших времен, известны следующие, более или менее сходные со славяно-русскими137.

1. Новомесячия. Каждая первая пятница по новолунии праздновалась более других.

2. Первый день (Swieto Wiosny) в году торжественно праздновался в честь богини Пергрубы, литовской Флоры и весны, он приходился на первый день апреля (по новому стилю – 22-е), который доныне празднуют в южной Литве по селам: девушки босиком в легкой одежде выбегают за село до восхода солнца и при первых его лучах поют, что идут встречать весну, – так бывает и в южной России на Веснянке138. Прибежав к концу села, возвращаются обратно, скачут и с песнями и рукоплесканием пробегают по всему селению; потом в одном доме находят готовую пирушку, где, собравшись, молодежь долго веселится. Стрыйковский, очевидный свидетель остатков сего праздника языческого, описывает нам, что в это время приносили жертвы богам первостепенным, особливо Пергрубе. Несколько сел, сделав складку хлебом на пиво и кушанье, собирались в один обширный дом, где Вуршайт (жрец) за кружкой пива, стоявшей на столе, читал молитву, начинающуюся словами: «О госпоже наша богиня Пергруба, ты прогоняешь неприятную зиму, возвращаешь любезную весну, зеленишь рощи и леса! молим тебя, умножай щедро хлеб наш посеянный, дабы он рос колосисто, а весь куколь вытопчи», и т. д. После молитвы, приносили жертвы одну за другою: Пергрубе, потом Перкуну, чтобы «он отвратил от земли Литовской грады, молнии, громы, ливни, бури и всякий вредные воздушные перемены», и наконец ублажают Свайстикса, бога света, чтобы «он ясным и милостивым лицом озарял нивы, луга, огороды», и богиню Пильвиту, чтобы помогла наполнить житницы плодами.

3. Литовское Секмине, сходное с Зелеными Святками, но не имеющее никакой связи с христианским праздником Троицыным и Духовным днем, явно языческое, мифическое, хотя и впадает в оный. Это праздник пастухов, которые воспоминают своего божка Гонигля, литовского Велеса, богиню Ладу и Солнце139. И теперь еще сохранились остатки оного в некоторых селах, а прочее – в преданиях. В этот день пастушки с пастухами, нарядясь в праздничные платья, с венками на голове, утром ходят по всему селу от одного дома к другому, где их дарят и потчуют; в полдень на пастбище разводится большой огонь, вокруг коего делается пирушка – избранный старик из пастухов или за неимением его старуха распоряжается оною. Между тем играют на свирелках и трубах, пляшут и поют, вспоминая Гонигля. Так пастухи коров поют: «Гонигле божек, паси мою коровку, паси моего бычка, не допускай вора волка!» Хор пастухов овец: «Пасу, пасу овцы; тебя, волк, не боюсь; ибо солнцевласый бог верно не допустит тебя». Оба хора вместе: «Ладо, Ладо, солнце», и пр. Громада (мир), или волость, собравшись в одну пространную стодолу (ригу), приводили туда козла и посреди оной раскладывали огонь, а женщины замешивали тесто из пшеничной муки. Когда все было готово, тогда жрец (вейдалиота) садился на возвышенном месте, по произнесении речи, выводил козла на середину и, призвав богов, возлагал на него руки. Потом подняв козла кверху, как очистительную жертву, известную у евреев, пели священную песнь и, наконец, закалали его и кровью его окропляли народ. Между тем, пока варилась пища, пекли калачи, перебрасывая через огонь; начиналась пирушка, во всю ночь продолжавшаяся. Поутру рано выходили в поле для жертвоприношения подземным богам, которое состояло в зарывании в землю костей и всех останков от сей трапезы. По наблюдениям открывается, что торжество сие с обрядами и жертвоприношениями, более или менее сходными, было общим не токмо по всей Литве, но и в Литовской Руси140. В южной России, по свидетельству Г. Срезневского141, пели следующую песню, которая изображает жертвенный обряд, похожий на литовский:

4. Накануне св. Иоанна Предтечи, 23 июня (или Ивана Купала), в Литве отправлялся праздник росы (Rassa), по-старопрусски Кекирис, в честь Ладо. Начиная от праздника пастухов до праздника росы продолжались между работами сельскими песни, игры, забавы, в эту пору и теперь литовские поселяне вообще веселятся. Из этого, может статься, летописцы и заключили, что праздник Ладоны продолжался целый месяц; но он в самом деле начинался накануне 24 июня: эта ночь, собственно, называлась Роса, которую праздновали почти все северные народы; ибо почитание богини Ладо было у них общее. Праздник Росы на Руси известен под именем Купала, в Литве – Купайла, а в Польше – Соботки от глагола собить, собина, приспособить, как бы день, приготовляющий к полевым работам, ибо в теплейших странах праздник этот почти сходится с сенокосом142. Литовцы по селам и городам празднуют Ивановскую ночь. Поздно вечером всегда собираются они на известном месте, избранном и освященном исконными обычаями: там на оболоньи (поляне) ставятся палатки и шалаши, песни, музыка, танцы и разведенные огни продолжаются во всю эту ночь. Доныне в Вильне народ вечером 24 июня сходится в лес за город – пить, есть и веселиться, это называется у них: идти на росу. В Ивановскую ночь, по мнению народному, цветет для счастливцев папорот (раргос), которой известен во всей Белостокской области, на Волыне. Сходбище на одном месте народа называется стадом (stado), а пляска – коркодоном. В литовском язычестве этот праздник имел свои религиозные обряды, до нас не дошедшие, кроме перескакивания через огонь и ношения факелов и фонарей. Следующий день почитался святым; тогда собирались травы для врачевания скота, также для чарования или колдовства, что делалось и на Руси. Мифологи замечают, что сей праздник, у славян слывущий Купалой, соединяем был с молитвами рекам и источникам. Вероятно, и литовцы, которые святили свои воды текучие и стоячие, в этот день приносили им жертвы, бросая их в воду. Даже, может быть, назван он праздником росы вследствие мнения древних, что реки суть дети моря, родящиеся от испарений морских, от коих бывает и роса. Замечательно, что оный тем отличен от других, что не оканчивался поминовением усопших.

5. Когда солнце вступает в знак Льва, тогда, при начале жатвы, совершается у литовцев праздник Зажинок (Papiumene). По описанию Ласицкого, сам хозяин, сжав первый снопок ржи, приносил его в дом и ставил в переднем углу; на другой день начиналась жатва. Во время язычества, вероятно, этот снопок нужен был для каких-нибудь религиозных обрядов, отправлявшихся в доме. Прусские летописцы основывали весь этот торжественный обряд на общем пире всего села, где вкушали новый хлеб. Ныне в Литве при этом случае остались только следующие обряды. Жница, при самом начале жатвы, как скоро захватит и отрежет серпом первую горсть ржи, откладывает ее в сторону; между тем работа продолжается с особенными песнями, поющие жницы сменяют одни других. По окончании дневной работы первая жница, украшенная цветами, несет первенца жатвы впереди всех жниц на барский двор, где угощают ее с сотрудницами. Все время жатвы в Литве услаждается пением и весельем, оно делается непрерывным празднеством. У древних этот праздник назывался Praorsiae, а у простолюдинов – Praeacturiae, и отправляем был с некоторыми духовными обрядами. Толока (Тlока) известна везде в Литве, где, как в Киевской и других губерниях, на полевую работу приглашаются охотники за хорошее угощение, сопровождаемое песнями и увеселениями.

6. Последний день жатвы, празднуемый в Литве каждым земледельцем, называется Dapiumeno, коего следы есть в Великой, Малой и Белой России. Из последней горсти сжатого хлеба жнецы сплетают венок, украшенный цветами и травами, из среды своей они выбирают молодую вещательницу и по окончании работы идут на барский двор. Избранная предшествует им с оным венком на голове, шествие сопровождается громким пением; хозяин встречает венок с хлебом и стаканом пива на блюде, и в горнице принимает от жницы венок как божий дар. В старые времена кроме такого частного празднования у всякого хозяина бывало общее торжество для всего селения и жертвоприношение богам, какие описывает Груновий, свидетель оных в XVI веке.

7. В сентябре, по окончании полевых работ, когда в Великой России праздновался Семен день, Семеина неделя, бабье лето, Аспосов день; в Литве отправлялся великий праздник, который называет Стрыйковский главнейшим, в честь Земенника. В это время приносили на жертву множество домашних животных, самцов и самок, вероятно, в честь отечественных богов и богинь. По свидетельству позднейших летописцев и по преданию народному, на этот праздник собирался народ из всей общины в одно место, принося каждый по достатку свою часть в складчину. В обширнейшем здании посередине накрывался стол столешниками под скатертями; на четырех углах оного ставили большие чаши (цебры) с пивом, приносили туда связанных попарно тельца и телицу, барана и овцу, козла и козу, борова и свинью, петуха и курицу, гуся и гусыню и т. д. Жрец, прочитавши молитву над сими животными, начинал бить их палкой, а присутствовавшие добивали с такими словами: «Это тебе, о Земленик, боже наш, жертвуем и кланяемся, что в минувшее лето ты нас сохранил в здравии, обилии всякого добра и в достатке, соблюдал от огня и меча, от моровой язвы и от всех врагов». Таким образом побив зверей и птиц без пролития крови, варили, жарили мясо, приготовляя кушанья для пирушки, которая сопровождалась игрой на трубах. Сей праздник у пруссов оканчивается при храме Швенте (святыне, ныне святая секира), где находился кумир бога Курко, или Семенника, обрядом сокрушения оного и приготовления нового.

8. Торжественные поминки, или Родительская, в Литве известна под именем Хавтурей (Cliauturas) от Chau – хов, смерть, отсюда chowai – хоронить, погребать: она представляла посмертные дары и потчевание покойников. Поминки сии Дедины и Осенины (?) отправлялись в октябре почти в то же время, как у нас бывает Дмитриевская суббота, в память усопших родителей, родственников, друзей и благодетелей. У латышей день сего благоговейного обряда назывался Deewa deenos, то есть Божий день, или Welli, то есть праздник богини вечности Веллоны; в древности, обряды в честь нее напоминали будущую жизнь и трудный путь в вечности. Древнейший этот обычай, общий с Литовской Русью, в западной Руси слывет Dziady – деды, нищие, которым в это время раздается щедрая милостыня, или, по объяснению Мухлинского, это торжество совершалось в память душ усопших предков, которое прежде называлось пиром козла, где первенствовал козляр, гусляр, жрец и песнопевец143. Тогда пекли лепешки (Sikies wellonia pamixlos), это был род русских блинов, печеных на сковороде, на коих изображался знак пемикелиос — кружок, а над ним подобие креста, или ключ мифический. Такие блины употребляются еще при поминках у татар литовских под названием Джамы, кои на персидском значат образки. Подобный праздник у римлян известен был под именем circum-potatio, круговая чаша, а у древних славян – стыпа, или страва, на польском и доныне stypa значит похороны, a strawa – харч, корм. Радуница, празднуемая в Великой и Белой России во вторник на Фоминой неделе, в Рязанской губернии называется наской, иди навий день, что сходно с литовским словом navie – мертвец144, ибо в этот день собираются на могилки на кладбище – поминать родителей. Местом заупокойного пира у литовцев бывает или кладбище, или дом близ оного. При погребении усопших литовцы употребляли причитания, сходные с русскими простонародными, например: «Для чего ты умер? Разве у тебя не было пищи и питья? Для чего ты умер? Разве у тебя не было красной молодицы?» и пр. У них также в третины, девятины, сорочины делались поминки пиршествами145. Достойно примечания, что обыкновение делать пиршества в честь усопших было почти общим у всех языческих племен, даже и у народа Божия, как видно из Пророка Иеремии (XVI, 6, 7) и других.

9. Ильги (Ilgi) – долгий праздник в начале ноября, неизвестный в России, продолжался две недели; по свидетельству летописцев, состоял из великих жертвоприношений Перкуну, бесед, игр (гуслярств). Литовский летописец говорит, что самогитяне учредили долгий праздник по такому именно случаю. Когда крыжаки (рыцари креста), овладев всею Самогицией, везде имея свои усадьбы и долго держа природных жителей в неволе и угнетении, вывели их из терпения грабежами и насилием, тогда самогитяне, сговорившись тайно, 3 ноября 1281 года вырезали всех своих утеснителей и потом, пируя две недели сряду, приносили благодарственные жертвы богам и в воспоминание этого события учредили долгий праздник.

10. На третий день после предыдущего отправлялся праздник Вайжганта; для оного избиралась в селении прекрасная, дородная и ловкая девица, которая с венком на голове, в белом платье и с передником, наполненным блинами и оладьями (sikies), вводилась в стодолу, или обширное здание, где приготовлялось пиршество, соединенное с особливыми обрядами. Стоя на одной ноге на скамье, а другую несколько приподняв, с лицом, обращенным к дверям, она держала в левой руке длинную ленту, а в правой стакан пива, и произносила следующие слова: «Божок Вайжгантос, уроди нам день такой долгий, как я; не допусти, чтобы мы нагие ходили!» Троекратно повторив сие, она сперва выпивала разом пиво, потом лила его на левую сторону скамьи своей и затем бросала стакан на правую сторону. Наконец бросала из фартука все блины вверх: упавшие направо съедались присутствовавшими при этом обряде, упавшие налево обращались в собственность земли и богов подземных, а потому и глубоко зарываемы были ею в землю. Ежели сия девица, род жрицы, не могла устоять во все продолжение обряда на одной ноге, теряла равновесие или падала со скамьи – из сего заключали о неурожае льна. Затем следовали пляски вокруг скамьи: девушки взявшись за руки, скакали, припевая: «Возьмем веретены, сделаем кудели, уставим красны! Вайжгантос будет милостив до нас, ибо банюта, прекраснейшая девушка нашего села, исправно простояла на одной ножке!»