Чтение онлайн

Но помимо этого, в 1800-е гг. Гёттингенский университет нес и особую культурную функцию по отношению к русскому обществу. С легкой руки Пушкина в отечественном культурном сознании утвердилось понятие о «гёттингенской душе». Если говорить о том, какое представление вкладывал в это понятие сам Пушкин, то надо заметить, что в его ближайшем окружении еще с лицейских лет присутствовало не меньше шести бывших гёттингенских студентов, участников тех поездок, о которых только что шла речь [479] . Помимо трех лицейских профессоров, из которых наибольшее влияние на Пушкина оказал А. П. Куницын, это были братья Александр и Николай Тургеневы и еще один их товарищ в Гёттингене, гусарский офицер П. П. Каверин. При сопоставлении фигур Каверина и Куницына, можно заметить как совсем разные, почти противоположные между собой характеры несли на себе следы особого воздействия немецкой ученой среды. Хотя у Каверина недюжинный ум, обширные интересы, сформированные разносторонним кругом чтения, совершенно затмились внешним поведением гуляки-гусара — созданием собственной «поэтической личности», которую и воспел Пушкин, но поэту было дорого в друге именно то, «что дружно можно жить // с Киферой, с портиком, и с книгой, и с бокалом; // что ум высокий можно скрыть // безумной шалости под легким покрывалом», как писал он в лицейском послании [480] . С другой стороны, Куницын, преподававший Пушкину естественное право и вложивший в него многие гражданские идеи эпохи Просвещения, был для юного поэта олицетворением свободного мыслителя, лучшим представителем того общественного типа, который передавала России немецкая наука.

Итак, период активного общения Московского и Гёттингенского университетов в начале XIX в., подошел к концу с наступлением Отечественной войны 1812 г. (накануне и в ходе которой поток русских студентов за границу вновь упал до нуля) и длился, таким образом, не более десятилетия. Надо сказать, что в последующие десятилетия это влияние Гёттингена больше не возобновилось, и русские студенты появлялись здесь чем дальше, тем реже (так, за все 1830-е гг. здесь побывало всего пять человек). Постепенно и в Москве исчезает поколение немецких профессоров: ббльшая их часть не перешла за рубеж 1812 г.: некоторые умирают, иные возвратились на родину. Прекраснодушной мечте «выучиться по-русски и написать историю Петра Великого», с которой многие отправлялись в Россию, так и не суждено было воплотиться.

Однако замечательным оставалось то, что обладатели «гёттингенской души» из поколения студентов 1800-х гг. продолжали жить в России и влиять на ее общественную жизнь. Они не только напитались в Гёттингене ученостью, но и сохранили ее своим дальнейшим призванием. Так, даже вступивший на военную службу А. И. Михайловский Данилевский, участник Отечественной войны, адъютант фельдмаршала М. И. Кутузова, а позднее флигель-адъютант Александра I и боевой генерал 1820 1830 х гг., в зените карьеры обратится к трудам по истории, первые уроки которой он получил в Гёттингене у знаменитого А. Геерена. И, конечно, велика была роль братьев Тургеневых, в особенности Николая одной из важ нейших фигур в формировании идеологии движения декабристов, и Александра — сперва крупного чиновника, а затем посредника в общении научной и культурной среды России и Европы [481] .

Уже накануне Отечественной войны в развитии народного просвещения в России начали ощущаться определенные негативные тенденции, предвещавшие изменение правительственного курса. Главной проблемой являлась слабое наполнение новой системы российских университетов студентами, годными для дальнейшей государственной службы. С одной стороны, к университетскому образованию мало тянулись представители дворянства, с другой, некоторые из них предпочитали обращение к непосредственному первоисточнику и ехали учиться в немецкие университеты (особенно это относилось к прибалтийским провинциями). В указе 14 января 1811 г. по Министерству народного просвещения поэтому специально оговаривалось, что «аттестаты иностранных училищ, академий и университетов в производстве в чины не заменяют аттестатов университетов Российских», что объективно должно было ослабить поток желающих учиться за границей, но не решало проблему нехватки собственных студентов [482] .

В том же 1811 г. H. М. Карамзин писал: «Вся беда от того, что мы образовали свои университеты по немецким; не рассудив, что здесь иные обстоятельства. В Лейпциге, в Гёттингене надобно профессору только стать на кафедру — зал наполнится слушателями. У нас нет охотников для высших наук» [483] . Действительно, эта нехватка сказывалась не только на отсутствии студентов, но и на составе профессоров. В 1810—1820-е гг. сами по себе российские профессорские корпорации не могли обеспечить воспроизводство своего состава на тех критериях научного отбора, которым следовали в начале XIX в. Характерным показателем являлось количество защищенных диссертаций на высшую научную степень доктора. Так, например, в Московском университете за период с 1820 по 1830 г. была защищена всего одна докторская диссертация по нравственно-политическому отделению, три — по словесному и ни одной по физико-математическому факультету [484] . Обновление его корпорации в это десятилетие шло очень медленно, что объективно приводило к ее «старению» и снижению научного уровня. К сожалению, в целом, изменился и вклад попечителей, первое поколение которых, участвовавшее в разработке реформ начала александровского царствования, ушло, а заступившие на их место думали не о помощи университету, а об укреплении своей личной власти в нем, активно участвуя в интригах, борьбе профессорских партий и стараясь «замещать кафедры людьми, удовлетворявшими требованиям благонамеренности, а не научного ценза» [485] .

Наблюдался упадок и такого важного для роста университетского научного уровня института как заграничные командировки молодых ученых, приготовляющихся к занятию профессуры. § 131 университетского Устава 1804 г. предусматривал каждые два года командировать по два лучших воспитанника, выделяя для этого ежегодно 2000 руб. Однако начавшиеся в 1800-е гг., такие поездки в немецкие университеты скоро прекратились, главной причиной чего было падение обменного курса рубля, которое делало невозможным проживание на назначенную сумму за границей. В 1810—1820-е гг., пытаясь воспользоваться выделенным правом, университеты могли на те же средства (или ходатайствуя в министерстве о прибавках) посылать лишь одного кандидата в профессора, следующий же должен был ждать возвращения предшественника. Из всех российских университетов на рубеже 1810—1820-х гг. регулярно такие командировки продолжались только в Московском университете: в Германию были посланы М. В. Рихтер (1817–1820), М. Г. Павлов (1818–1821), А. А. Иовский (1823–1826). Осенью 1821 г. трагически сорвалась командировка для подготовки к занятию кафедры астрономии магистра А. А. Бугрова (он покончил с собой накануне отъезда) [486] .

Между тем, в конце 1810-х гг. был, вообще, поставлен вопрос о целесообразности обучения русских студентов в немецких университетах. Знаком изменения правительственного курса явилось назначение князя А. Н. Голицына на пост министра духовных дел и народного просвещения; начало же этого поворота в 1818 г., непосредственно в ответ на подъем студенческого движения в Германии, само по себе уже показывает насколько близкой рассматривалась среда немецких университетов по отношению к образовательной политике России. События в Германии, особенно наиболее громкое из них — студенческий праздник близ замка Вартбург в Тюрингии в октябре 1817 г., на котором представители всех университетов отвергли политику Реставрации и провозгласили идею немецкого единства, были восприняты как часть новой захлестывающей Европу революционной волны, представляющей опасность для России.

Обеспокоенность Европы и России ростом студенческого движения особенно выросла после убийства в 1819 г. немецкого писателя и драматурга А. Коцебу, находившегося на русской службе, которого студенты обвиняли как «душителя немецкой свободы». Австрийский канцлер, князь Меттерних собрал в богемском городе Карлбад (совр. Карловы Вары) съезд немецких князей, на котором были приняты решения по дальнейшим мерам в отношении университетов, ратифицированные 1 сентября 1819 г. немецким бундестагом (т. н. «Карлсбадские конвенции»). Главной целью этих решений было подавить студенческое движение, поставить под контроль деятельность прессы и профессоров, подчинить управление университетами правительству. В университетах запрещали политические собрания, а студенческие объединения могли осуществлять свою деятельность только по специальному разрешению. Высший надзор за каждым из университетов должен был выполнять специально назначенный от имени соответствующего княжества «комиссар». Карлсбадские конвенции действовали до 1848 г. и, тем самым, на период в тридцать лет законодательно ограничили автономию немецких университетов. В то же время нельзя не заметить, что в условиях дробления Германии на мелкие государства эти, как и любые другие решения немецкого бундестага, носили скорее рекомендательный характер и, в целом, не слишком отразились на внутренней жизни университетов, хотя, действительно, привели к спаду студенческого движения [487] .

Ответные действия российского Министерства народного просвещения также происходят на рубеже 1810—1820-х гг., причем начинаются с Дерптского университета как наиболее тесно связанного с Германией. В июле 1818 г. его попечитель К. А. Ливен обратился в министерство с представлением, в котором указывал на действительно существующую проблему: хотя прежние постановления министерства и предписывали учитывать только дипломы отечественных университетов при приеме на российскую службу, но остзейские студенты обходили это положение тем, что «пробыв несколько месяцев, год или полтора в отечественном университете, едут в иностранные, а потом возвращаются опять в Дерптский, чтобы прожить в оном токмо узаконенное время, не пользуясь должным учением». Ливен полагал, что студенты, учившиеся за границей, вредят его университету, ибо «привозят с собою худые нравы и злоупотребления и… тем дают повод к великим беспорядкам и неустройствам» [488] .

Характеристики эти имели первоначально, по всей видимости, чисто дисциплинарный оттенок, но последующее обсуждение сразу перевело их в политическую плоскость. Князь А. Н. Голицын высказался за полный запрет принимать в российские училища студентов, побывавших за границей. «Опыт доказал, — говорил министр, — что бывающие в иностранных университетах студенты действительно привозят с собой весьма часто развратные нравы, дух своеволия и безбожничества… производят вредные влияния, составляют тайные сотоварищества». В итоге, по настоянию Голицына, 4 августа 1818 г. было принято постановление, включавшее формулировку о том, что «молодые люди, посвятившие себя наукам, не должны начинать оных в иностранных университетах, но непременно в одном из отечественных и оставаться в оном три года беспрерывно» [489] .

Хотя основной текст постановления был посвящен именно Дерптскому университету, Голицын вкладывал в него универсальное содержание, по сути вообще запрещавшее российским подданным получать высшее образование за рубежом, кроме как после окончания отечественного университета. Тогда, в 1818 г. эта трактовка была оспорена Сенатом, указавшим на невозможность, «чтоб лишались российские подданные свободы обучаться в иностранных государствах или, чтоб, вступив для наук в какой-либо из российских университетов, не в праве были выбыть из оного прежде окончания полного курса». Не поддержал Голицына в то время и император Александр I. Но уже спустя полтора года к обсуждению этого вопроса вернулись еще в более жесткой форме.