Чтение онлайн

Первым из друзей Станкевича с весны 1836 г. здесь оказался Грановский. Первый год он провел, еще не записываясь в студенты и занимаясь преимущественно немецким и латинским языками. В письмах к своему товарищу по кружку Я. М. Неверову Грановский признавался: «Я только теперь начал заниматься наукою, как должно, и не могу без грусти подумать о времени, которое так бесплодно тратил в Петербурге. Я должен учиться тому, что знает иной ребенок. Впрочем, я не упал духом от сознания своего невежества, бодро взялся за дело и надеюсь, что при будущем нашем свидании ты найдешь во мне большую перемену». В зимнем семестре 1836–1837 гг. Грановский начал посещать (пока еще как слушатель) первые университетские лекции, которыми выбрал курсы К. Риттера и Л. Ранке. «Какие люди! О Риттере говорить нечего: он довольно известен везде. Но слава Ранке еще молода, в России о нем немногие знают, а он выше большей части современных историков. Не говорю об его учености — это вещь не удивительная в Германии, но его светлые, живые, поэтические взгляды на науку очаруют тебя. Он понимает историю» [576] .

В июле 1837 г., уступив многочисленным просьбам друга, к Грановскому в Берлине присоединился Я. М. Неверов. Окончивший Московский университет со степенью кандидата, провинциальный юноша с большими способностями к наукам и блестящим знанием языков, он был вынужден сам добывать себе средства к существованию: служил в Петербурге помощником редактора «Журнала министерства народного просвещения», где публиковал переводы и критические статьи, зарабатывал частным преподаванием и литературным трудом, в частности был одним из постоянных сотрудников «Энциклопедического лексикона» А. А. Плюшара. Накопленные к весне 1837 г. деньги позволили ему выехать в Берлин (впрочем, от финансовой помощи состоятельного Станкевича и даже Грановского, который предлагал разделить с Неверовым свою казенную стипендию, тот решительно отказывался). За границей Неверов принял звание корреспондента Археографической комиссии и был снабжен несколькими официальными рекомендациями министра народного просвещения, однако не получал никаких денежных субсидий и должен был по-прежнему зарабатывать статьями в журнале А. А. Краевского «Литературные прибавления к Русскому инвалиду» и в словаре Плюшара. Официальное положение Неверова позволило ему записаться в слушатели университета, но студентом он так и не стал, видимо, по финансовым соображениям. В Берлине он поселился в одной квартире с Грановским на Friedrichstrasse, 22, неподалеку от университета. Их дружба, завязавшаяся в Петербурге, в Берлине окрепла: Неверов приводит в своих мемуарах эпизоды самоотверженной заботы о нем Грановского, когда у того обнаружилась холера и Неверов месяц был прикован к постели [577] .

23 октября 1837 г. (н. ст.) в Берлин, наконец, приехал и Н. В. Станкевич [578] . «Он прибыл к нам, — вспоминал Неверов, — слабый телом (в нем развивалась чахотка), но с душою, еще более исполненною любви и возвышенных стремлений» [579] . Еще в сентябре 1837 г., находясь проездом в Праге, Станкевич познакомился с одним из командированных в Берлин выпускников Главного педагогического института М. И. Касторским, изучавшим там славянские языки, и расспрашивал его о возможностях посещать университетские лекции (от записи в студенты Станкевич на первых порах также решил уклониться). В дружеском письме к Неверову и Грановскому из Карлсбада, накануне приезда в Берлин, Станкевич просил: «Отцы мои! Не поскупитесь, пришлите мне программу лекций! А разбойник, называемый обыкновенно Грановским, должен хлопотать, чтобы мне дозволили посещать лекции. Касторский что-то говорил мне про матрикулированье, что что-то можно, что что-то нельзя, я помню только заключение: „Грановский все сделает“, и это заключение мне особенно понравилось» [580] .

В Берлине Станкевич снял целый этаж в доме на Neust"adtische Kirch-strasse возле Dorotheen-Kirche, а Неверов с Грановским разместились в трех комнатах под ним. «Живем вместе, с другими русскими знакомы по шапкам, с немецкими студентами вовсе не знакомимся», сообщал Станкевич в Москву [581] . Действительно, трое увлеченных высокой наукой друзей образовали свой собственный кружок и почти не общались с учившимися здесь одновременно с ними русскими студентами, командированными для подготовки к профессуре. Станкевич писал, что «иные из них добрые люди — но какие бедные головы!», а Грановский называл питомцев Главного педагогического института «семинаристами в полном смысле слова» [582] .

По словам Неверова, все трое «были вместе на лекциях в университете, в театре, словом везде, исключая обеда» (Станкевичу доктора прописали изысканный стол, он обедал роскошно, в дорогих ресторанах, чего Неверов и Грановский не могли себе позволить, однако раз в неделю Станкевич угощал своих друзей в лучшей берлинской гостинице у Ягора) [583] . Отдавая всю первую половину дня учебе в университете, после обеда они отправлялись на прогулку в Тиргартен или за город, например, в Шарлотенбург с его огромным замком и парком, где друзья навещали мавзолей королевы Луизы. Зимой Станкевич описывает в письмах домой катанье на санях, рождественский рынок, разбитый в самом центре города напротив замка. Много времени уделялось посещению театра — и оперного, и драматического.

Если первоначально светская жизнь «берлинского кружка» Станкевича ограничивалась вечерами, которые друзья проводили в его квартире, где был рояль и библиотека, то с конца 1837 г. она оживилась из-за приезда семейства Фроловых. Их салон в Берлине посещали Беттина фон Арним (супруга поэта Людвига Иоахима фон Арнима и сестра Клеменса Брентано, известная своей перепиской с Гёте), Александр фон Гумбольдт, композитор Ф. Мендельсон Бартольди, писатель К. А. Фарнхаген фон Энзе и другие берлинские знаменитости [584] . В эту среду органично влились и молодые любители философии из России. Грановский особенно сблизился с Фроловыми и в беседах у них «прояснял свой взгляд на людей, жизнь и современные стремления века». Неверов учил Фарнхагена русскому языку и знакомил с произведениями русской литературы; впоследствии Фарнхаген занимался переводами с русского на немецкий и сыграл большую роль в ознакомлении немецкой публики с русской литературой. Он входил в ближайший круг знакомых и у последующих представителей кружка Станкевича, приезжавших в Берлин, в том числе тесно общался с И. С. Тургеневым, но более всего ценил свою дружбу со Станкевичем, Неверовым и Грановским в 1838–1839 гг. Позднее в письме Неверову Фарнхаген вспоминал: «Как прекрасна была короткая пора расцвета здешнего русского кружка!.. С тех пор здесь побывали многие молодые русские, благородные, смелые, одаренные, ваши друзья, но наша прежняя жизнь не повторилась…» [585] . Однако влияние салона Фроловых было направлено не только на сближение русской и немецкой культуры, обсуждались здесь и насущные проблемы русской жизни, задевавшие за живое романтически настроенные души слушателей, которые ощущали, что их собственное преображение в Берлине под действием науки должно быть лишь первой ступенью к будущему преображению России. Так, в один из дней после посещения Фроловых Станкевич взял с Грановского и Неверова клятву, что они посвятят все свои жизненные силы задаче «избавления народа от крепостной зависимости и распространения в среде его умственного развития» [586] .

В салоне Фроловых Станкевич и его друзья познакомились с тридцатилетним профессором Берлинского университета Карлом Вердером, общение с которым также открыло новую страницу в их берлинской жизни, что неудивительно, поскольку Вердер вел в университете курсы лекций по гегелевской философии, представлявшей главный магнит для его русских слушателей. Его преподавательский талант высоко ценили все берлинские студенты. Один из них вспоминал: «Вердер вдохновлял нас собственной страстью к предмету, той смесью философии и поэзии, которая, правда, позже уступила место строгой научности; однако, подобно тому, как Гегель наглядно пояснялся нам через Гёте и Шиллера, то и стихотворения обоих представлялись нам в новом свете по их глубине мысли, что воспитывало юношество, и я приводил с собой к Вердеру многих товарищей по учебе, которые затем надолго оставались его слушателями. При этом Вердер обладал блестящей речью и умел погружаться в душу Спинозы или Лейбница для того, чтобы прояснить их учение; менее ему удавалось это с Кантом и Фихте, для чего сам он был слишком гегельянцем» [587] .

Сходные впечатления вынес от первого знакомства с Вердером и Станкевич: «Вердер молод, пылок, охотно советует; к нему можно придти на дом и спрашивать». Действительно, очень скоро учеба русских студентов у профессора переросла рамки лекций и превратилась в регулярное личное общение, а осенью 1838 г. Грановский переехал в дом на Kronenstrasse, 47, где жил Вердер. Их приватные беседы касались «Логики» и «Философии права» Гегеля [588] . Прекрасной характеристикой взаимоотношений Вердера с русскими студентами служит его сохранившееся письмо к Грановскому, написанное в середине сентября 1838 г. Отвечая на сетования Грановского о невозможности свободно говорить по-немецки, Вердер восклицает: «Да будем же мы все говорить одним языком — языком человечества, доброго, исполненного надежд, терпеливого, ненасильственного! Общий дух, который нас ведет, развяжет нам речь — а Вам также и немецкую». Он восхищен дружбой Грановского и Станкевича и обещает дальше воспринимать их «как одного человека» [589] . Не менее теплыми станут впоследствии отношения Вердера и с И. С. Тургеневым, М. А. Бакуниным и другими русскими студентами начала 1840-х гг. (см. ниже), для них всех он будет едва ли не ключевым профессором Берлинского университета за весь период обучения.

Пока же, в зимнем семестре 1837–1838 гг. Станкевич, Неверов и Грановский выбрали для себя основными лекции двух университетских профессоров, посещая у Вердера курсы логики и метафизики, а также историю новой философии от Декарта до современности, и у Ранке курс новейшей истории, начиная с XVIII столетия. Станкевич писал об этих занятиях как о «таких сокровищах, над которыми нам придется работать до кровавого пота, потому что заниматься не значит только ходить на лекции. Представьте, что нам придет думать над логикою, читать Декарта, Лейбница, Фихте и проч. — А над новою историей, читать источники — безделица? Философия и современный мир — вот два господствующих занятия на нынешний семестр» [590] .

Кроме того, в том же зимнем семестре друзья посещали лекции по истории искусства, слушали курс философии права, который читал известный берлинский профессор Э. Ганс (после его смерти в 1839 г. Неверов посвятил ему некролог, опубликованный в «Отечественных записках», в котором описал идеальные черты университетского ученого, способного «возбуждать в слушателях живой интерес ко всему, что составляет достоинство человека» [591] ).

После напряженного семестра на весну и лето 1838 г. были запланированы путешествия. Грановский, получивший от Министерства народного просвещения разрешение на продление своей командировки еще на один год, в начале апреля выехал в Дрезден, Прагу и Вену для работы с источниками и изучения славянских языков. Неверов тогда же ожидал ответа на письмо, направленное им попечителю Московского университета графу С. Г. Строганову, с просьбой о принятии «в число кандидатов, приготовляющихся к профессорскому званию, для получения кафедры истории, с назначением со стороны Московского университета в течение двух годов содержания, по примеру прочих» [592] . Однако его прошению было отказано из-за отсутствия вакансий, поэтому Неверов, готовившийся уже было все лето провести в Берлине за занятиями, в начале мая отправился вместе со Станкевичем в путешествие по Германии. Первоначально друзья хотели остаться в Саксонии, но по совету врача Станкевича из Дрездена повернули на юго-запад и отправились на Рейн. По дороге они, конечно, не миновали Веймара, где посетили дом Гёте [593] . В курортном городке на Рейне Бад Эмсе в конце июня произошла их встреча с двадцатилетним И. С. Тургеневым, которого Станкевич знал еще по учебе в Московском университете. Этой встрече суждено было положить начало новому этапу жизни кружка: в Тургеневе, собиравшемся зимой слушать лекции в Берлинском университете, Станкевич и Неверов сразу нашли «милого и приятного товарища», о чем сообщали Грановскому и радовались расширению своих рядов [594] .

Вернувшись в Берлин, Станкевич и Тургенев 24 октября 1838 г. одновременно записались в студенты (в матрикулярной книге их записи идут одна за другой) и вместе слушали университетские лекции в течение еще одного семестра [595] . Тургенев некоторое время жил в одном доме с Неверовым, который ввел его тогда же в салон Фроловых и познакомил с Фарнхагеном фон Энзе. Не прерывалось и постоянное общение с возвратившимся в Берлин Грановским (хотя по состоянию здоровья тот вынужден был искать себе новую квартиру поближе к университету), так что осенью 1838 г. интеллектуальная жизнь «берлинского кружка» Станкевича продолжилась с новой силой [596] .