Чтение онлайн

Еще более тяжелое ограничение, которое императорское правительство наложило на церковь, было связано с приходом: традиционное самоуправление было упразднено, выборы духовенства прихожанами отменены, а заведование финансами и имуществом приходским советом запрещено. Подавлялась всякая попытка представительной организации в церкви. [136]

Священнослужители составляли весьма замкнутую касту, поскольку для рукоположения нужно было богословское образование, а оно давалось в семинариях и академиях, переполненных сыновьями священников, учившихся в них бесплатно. Количественно духовное сословие составляло обособленную касту более чем в полмиллиона человек. [137] Л. Милюков в "Лекциях по русской культуре" приводит следующие цифры: общее число духовенства в 1890 г. — 98 892 чел. Епископов, священников, и дьяконов — 54 957 чел. Следовательно, насчитывалось 43 935 лиц, занимавших низшие церковные должности. [138] И этот слой был очень различен по своим доходам, но един в своем приниженном положении.

Власть имущие принуждали епископов к удивительному единодушию. Так, журнал "В ограде церкви", издаваемый в Варшаве (№ 3, 1933) приводит следующий случай. Однажды один из почитателей Победоносцева выразил восхищение единодушием епископов на сессиях Синода под его председательством. Обер-прокурор презрительно ответил: "Они нарушают единство своими подписями: у каждого из них разный подчерк". [139] И соответственно с епископами обращались. Так, в марте 1905 г. было лишь 16 епископов, остававшихся в одной епархии более 5 лет, 22 — в течение 2–3 лет, 13 — в течение одного года и 13 — на еще более краткий период. Таким образом, за период правления Победоносцева епископ редко возглавлял одну епархию более двух или трех лет. [140] И после Победоносцева не стало легче. Так, власть Григория Распутина была столь велика, что епископ Иннокентий Иркутский был удален со своего поста за то, что осмелился критиковать целителя в частном письме. Епископ Андрей (князь Ухтомский) с трудом избежал такой же судьбы". [141] Эти факты совершенно противоречат легенде о «православной» сути монархии. Конечно, епископы были довольно обеспеченными людьми. Епископские доходы долгое время оставались тайной. В 1909 г. после настойчивых запросов Думы Синод опубликовал эти данные, обнаружившие, что наиболее густонаселенные епархии доставляли своим епископам весьма значительное содержание, как то: Киев — 48 000 руб., Москва — 35 000 руб., тогда как другие епископы получали сравнительно меньше: Пермь — 2900 руб., Псков — 3600 руб., Холм — 4000 руб. и т. д. [142]

Иным было положение приходского клира. Священник, как правило, — отец многочисленного семейства, кроме своего священнического служения, добывал себе на пропитание, обрабатывая землю, разделяя тем самым труд своей паствы. Государственное жалованье было введено только в 1893 г., и большинство духовенства вообще не могло его получать. Отпущенных средств было недостаточно, ив 1910 г. из 29 946 приходов 10 153 не имели пособий от государства. Лучше всего обеспечивались священники, которые служили на окраинах империи, по соседству с римско-католическим и протестантским духовенством. Жалованье их составляло от 800 до 1500 руб. в год. В центральных областях священники получали всего 300 руб… а в некоторых местах — даже 100 руб. Земля, принадлежавшая приходам, также распределялась неравномерно. В 1900 г. из 43 000 приходов в европейской части России только 28 675 имели землю. Возделывание земли отнимало у духовенства много времени и энергии, а если священник отдавал свой надел в аренду крестьянам, между ними возникали нежелательные конфликты. Поэтому главным источником дохода были сборы, доставлявшие священнику годовой доход около 400–500 руб. Такая система порицалась большинством священников, жаловавшихся, что необходимость брать деньги у прихожан за совершение треб унизительна и мешает установлению подлинно пастырских взаимоотношений с паствою. Но и отношения с епархиальным начальством были далеки от идеальных. Так, епархиальный суд мог налагать на священников двенадцать различных наказаний, начиная с неблагоприятных отзывов в послужных списках и кончая лишением сана и прав священства, причем в порядке вещей было наказание, вынесенное заочно без разбирательства. Типичным в этой жесткой системе было и воспитание. Так, к началу XX в. произведения писателей, вроде Тургенева, Гончарова и Льва Толстого, не допускались в библиотеки семинарий как вредные и революционные. И понятным становится вывод Н. Зернова о том, что русское духовенство было наиболее притесняемой и наименее обеспеченной группой среди образованных слоев общества. [143] Не вызывают поэтому удивления известия о том, что в годы первой русской революции из 53 семинарий в 48 происходили забастовки, или о том, что в 1911 г. из общего числа выпускников семинарий в 2148 человек, только 574 приняли священнический сан. [144]

Конечно, и в этот период были Серафим Саровский и оптинские старцы, были св. Николай (Касаткин) блестящий проповедник православия в Японии, был Иоанн Кронштадтский, были Хомяков и Достоевский и другие искренне и глубоко верующие люди. Они думали о страшном расколе меж знатью, интеллигенцией и народом, пытались организовывать религиозно-философские общества, но влить в старые мехи новое вино не получалось. Современники А. Пушкин и Серафим Саровский в одной Нижегородской губернии никогда не могли встретиться, а Стасов организовал кампанию протеста против покупки П. Третьяковым картины М. Нестерова "Явление святого Варсонофия отроку Варфоломею", считая этот поступок потворством суеверию. А. Ф. Лосев рассказывал, что епископ Феодор считал П. Флоренского единственным верующим человеком в Московской духовной академии, причем перебирал остальных преподавателей и доказывал это. И в начале века П. Флоренский считал, что церковь стала похожа на сухарь, и ее надобно перемолоть в муку, дабы напечь новые хлебы — веру и церковь живую". [145] Как пишет канадский историк Д. Поспеловский: "Синодальный период очень противоречив. С одной стороны, совершенно неканоническое устройство церковного управления, порабощение церкви государственным аппаратом и, конечно, падение ее престижа как института. Церковь превращается в приводной идеологический ремень крепостнического государства. На приходское, особенно сельское, духовенство фактически возлагается роль полицейского, который должен сообщать правительству имена и численность потенциальных рекрутов для армии, доносить об антиправительственных разговорах и даже пренебречь тайной исповеди, если она содержит антиправительственные замыслы. Общество почти не поддерживает церковь в ее борьбе 1903–1912 гг. Либералы-кадеты просто игнорируют ее. А социалистам и революционерам всех мастей прямо невыгодна возрожденная и оздоровленная церковь". [146] И хотя в начале XX века начинается явление, получившее название религиозно-философского ренессанса, однако до революции это не изменило общей обстановки. Д. Поспеловский пишет: "Как только Временное правительство отменило обязательность посещения церкви для солдат, посещение церкви солдатами и принятие причастия сократилось с почти 100 % в 1916 году до 10 % и ниже в 1917 году". [147] И лишь попав в положение гонимой при советской власти, церковь вновь становится притягательной силой. О белых же армиях доклад епископа армии и флота у Врангеля гласит: "Наша армия героична, но она некрещеная! Вывод, в сущности, ужасный. Что делать? Синод, архиереи — мы были бессильны и совершенно неавторитетны в глазах военных". [148] На фоне "морального разложения и совершенно невероятных форм богохульства крестьян" [149] церковь теряла свои позиции. Церковь — но не все ценности терял народ!

Сегодня коммунистический период вызывает невероятно противоречивые мнения. Иные, как С. Хоружий, называют его провалом — перерывом в русской истории. Коли так, то возникает желание быстрее «стереть» все остатки этого периода. И. Шафаревич даже вывел "органическую связь социализма со смертью", хотя в доводах его попадаются и весьма неожиданные, например, песня:

Здесь стоит вспомнить, что эта песня родилась с несколько иными словами: в ней вместо слов "за власть Советов" были слова "за Русь святую", а призыв умереть только подчеркивал желание поставить любимую родину выше собственной жизни в системе ценностей. Однако путаница "святой Руси" и "власти Советов" весьма и весьма примечательна. Так, американец А. Янов рассматривает и то и другое как попытку воплотить русскую идею. [151] И афоризм А. Зиновьева — "стреляли в коммунизм, а попали в Россию" — показывает, что коммунизм оказался столь близко к телу России, что различить их не всем и не всегда удается. И тогда один пишет о Третьем Интернационале как о Третьем Риме (Н. Бердяев), а другой о деспотизме — царском или коммунистическом, неважно (А. Янов). Поэтому нельзя вырывать этот период из истории, иначе он не мог бы оказаться столь близким России. И важно понять то, как этот период отозвался и отпечатался на русской системе ценностей, не анализируя специально официальную философию, ибо разрыв меж официально желаемым и реально существовавшим очевиден, однако в данном случае важны ценности жизни народа и форма их существования.

Для того чтобы установить связь предыдущей истории с коммунистической, важно понять, что "дух дышит, где хочет", что русский дух не пропал, а существовал в ином виде и проявлялся в ключевых событиях и явлениях истории — революции и гражданской войне, отечественной войне, ленинизме и социалистическом строительстве.

Действительно, затуманенный облик революции и гражданской войны показывает, что главные русские ценности определили исторические решения. Революция всегда возникает как кризис верхов — распутинщина и казнокрадство придуманы не большевиками. Митрополит Вениамин (Федченков) был происхождением из крестьян, был главным епископом армии и флота у Врангеля и не был заинтересован в апологии революции. Крепостное право он видит как "совсем не божественное дело" и пишет: "И я не тому дивлюсь, что бывали восстания крестьян, а нужно дивиться тому, что их было все же очень мало", но и после отмены крепостного права и до революции "помещичий и богатый класс жил совершенно обособленной от народа жизнью". [152] Самопожертвование родителей позволило будущему митрополиту получить образование, "… почти никто и не смог так обучить детей. Я не знаю буквально ни одного подобного примера на 100 верст кругом и потом во всю жизнь не слышал ничего такого!" [153] И описывая чудесные душевные благородные качества народа, митрополит Вениамин говорит о духовенстве так: "Были, правда, поразительные примеры святых людей…но большею частью мы становились «требоисполнителями», а не горящими светильниками. Не помню, чтобы от нас загорелись души. Но не было (за исключением) и дурных типов. Только дух в духовенстве начал угасать". [154] "Кроме того, мы (особенно епископы), городское духовенство, а отчасти и все вообще все же были не бедняками, а буржуазным классом", "авторитет духовенства падал". [155] Встречая верующего интеллигента, оставалось священнику удивляться, ему казалось, что они уже все неверующие, [156] а ведь "без этой массовой психологии и подготовки и самый гениальный человек не в силах осуществить свои идеи в полной мере". [157] А «высшие» круги— придворные, аристократы, архиереи, духовенство, богословы, интеллигенты — не знали и не видели религиозного воодушевления. [158] "И хотя цари не были безбожниками, а иные были даже и весьма религиозными, связь с духовенством у них была надорвана. Например, нельзя было представить себе, чтобы царь или царица запросто, с любовью и сердечным почтением могли пригласить даже Санкт-Петербургского митрополита к себе в гости для задушевной беседы или даже для государственного совета. Никому и в голову не могло прийти такое дружественное отношение!" [159] Это пишет человек, который искренне любил и знал народ, был сам правых убеждений, знаком и с Распутиным, и с царской семьей! Весьма удручающая атмосфера!

"Высшим генералитетом в союзе с думскими лидерами был осуществлен давно задуманный план по отстранению от власти «реакционера» Николая П. Цели у этого заговора были те же, что у нынешних реформ", — пишет митрополит Иоанн (митр. Санкт-Петербургский и Ладожский). [160] В такой атмосфере высшие круги офицерства, буржуазии, Думы при прямом подстрекательстве и пособничестве Запада (Англии и Франции) и приготовили Февральскую революцию. Известно, что царь стал главнокомандующим, а начальник Генерального штаба Алексеев М. В. вынудил его послать телеграмму с вопросом о нужности отречения, и командующие фронтами и флотами по наущению того же М. В. Алексеева в подавляющем большинстве подтвердили необходимость отречения. Понятно, что этому предшествовали волнения в Петербурге из-за организованной саботажниками нехватки хлеба, что и позволило ставить вопрос об отречении. В условиях войны это решение было страшным по последствиям. Началась чехарда властей, никто никому не подчинялся, началась анархия. "Приказ № 1" Керенского о свободе и демократии в вооруженных силах развалил армию и флот — начались убийства офицеров. Не читавшим исторические хроники стоит почитать хотя бы исторические произведения В. Пикуля "Нечистая сила", «Моонзунд», "Из тупика", чтобы представить эволюцию России. Митрополит Вениамин рассказывает об убийстве толпой ни в чем не виновного тверского губернатора, П. Сорокин пишет о демонстративном половом сношении днем на Садовой улице. К октябрю — ноябрю 1917 года более 90 % уездов России бушевали в бунтах. В городах бушевала уголовщина, поскольку выпустили заключенных как жертв царизма, а полиция была парализована. Начался парад суверенитетов. Объявили о своей независимости от России Украина, Финляндия, Закавказье, Северный Кавказ, Литва,

Молдавия (Валахия). На улицах Петрограда происходили вооруженные столкновения. Из армии началось массовое дезертирство. Стоит напомнить, что эта «бескровная» революция, развалившая армию, страну, экономику, финансы ("керенки" по полметра длиной лишались смысла на глазах), произошла без влияния большевиков. Ленин был в Швейцарии и за месяц до февраля и не предполагал, что будет переворот. 22 января 1917 года в Швейцарии в докладе для молодежи В. И. Ленин говорил: "Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции". [161] Троцкий был в Америке, Сталин в Сибири, а из членов будущего состава ЦК, избранного в августе 1917 года на VI съезде партии большевиков, никого в феврале не было в Петрограде. Власть валялась на улице, и начался, как теперь часто говорят, беспредел. Февральская революция не решила ни одного больного вопроса страны — ни о мире, ни о земле.

Поэтому был столь успешным и легким Октябрьский переворот. И Ленин, как напишет потом Н. Бердяев, стал собирать Россию: "И он остановил хаотический распад России, остановил деспотическим, тиранским путем". [162] Первое, что важно отметить, — решительность действий: "Когда началась междоусобная борьба почти по всей стране, народ мог много раз проверить себя: куда идти, за кем? То красные, то белые, то петлюровцы, то анархисты, махновцы, то чехи, греки, французы, то эсеры, то кадеты, то монархисты; то опять красные, опять белые, и еще раз красные — все это народ пережил.

В Екатеринославе, например, власть переменялась последовательно восемнадцать раз! И народ все же остановился на большевистской партии как своей. В России говорили тогда: плоха власть, да наша.

А власть эта не только гладила народ по головке всякими обещаниями и сказками, а вскоре взяла его в ежовые рукавицы в переработку. Часто обвиняют большевиков в терроризме. Но в этом не только их сила, но и государственная правда. Только настоящая власть без страха употребляет, где нужно, силу, до смертной казни включительно… И народ наш, знающий слабость человеческой природы и необходимость твердой власти, не побоялся посадить на свои плечи крутых большевиков, потому что здравым умом понял: «эти» наведут порядок! Значит, государственная власть…" [163]