Чтение онлайн

Мало этого. Из глубины веков доносится прямое предупреждение явно тоталитарного духа: "Остерегайся собственной свободы, предшествующей порочному рабству" (Исаак Сирин).

Последовательно проведенная освобожденность, отрицательная свобода есть не что иное, как пустота, бессодержательность, безобразность. Она свободна даже от самой себя, равно ни от чего не получает ограничения, различенности и определенности, а потому о ней и нет возможности что-либо высказать, кроме как — ничто.

Именно в православии свобода имеет непреходящее значение, и ценность, и духовное достоинство. Свобода есть существенно необходимое свойство человеческой природы, отличающее его от животных. [254] Апостол Павел прямо возглашает: к свободе призваны вы, братие, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовию служите друг другу (Галатам Б: 13). Чувство же Любви принципиально невынудимо и проистекает из "свободно-поющего сердца". Само православие есть религия милости и любви и помимо их существовать не может. "Отличие православия от всех остальных религий мира заключается (помимо догматической стороны этого вопроса) в признании личной духовной свободы человека, дарованной Искуплением, и личной духовной связи человека с Творцом. Это есть принципиальный отказ от автоматизма и насилия, а также принципиальное признание свободы человеческого духа, долженствующего сделать свой свободный выбор между добром и злом". [255]

Православие, по слову Григория Богослова, ищет "не победить, а приобрести братьев по вере". При определении свободы как проявления священной необходимости, синтезом взаимодействия двух сопряженных (а не противоположных, как в первом случае) философских категорий является не знание, а любовь. Объективация любви представляет собой святость. "Святость и есть объективация Любви, подобно тому как внутреннее содержание и смысл Любви есть Святость". [256] Святость, в свою очередь, предполагает свободу, т. к. стремление к святости, к обожению, проистекает из свободного самоопределения личности, возжелавшей всем сердцем, всем помышлением встать на путь совершенства, а свобода обязательно сопутствует святости.

Свобода в данном случае традиционно рассматривалась как свобода от греха, смерти и тления, от порабощения вещественным началом мира. Русскому миропониманию присущ принципиальный онтологизм, т. е. мир воспринимается и рассматривается в его объективно-сущем значении, в его самоценности, а так как мир бесконечен, несоизмерим с отдельным индивидом, который является всего лишь частью этого всеединства, становится совершенно ясно, что постичь и объять откровенную истину во всей ее полноте, ценности, многообразии связей и отношений человек просто не в состоянии, и это порождает здоровое чувство смирения, сознание своего недостоинства и несовершенства и почтительно-благоговейное отношение к миру в целом. Тогда как характерной чертой новоевропейского мировосприятия является утонченный субъективизм и психологизм, где явления и предметы мира имеют значение не сами по себе, вне зависимости от познающего, а только в том случае, если представляют собой какую-либо ценность, которая отождествляется с индивидуальной потребностью. Здесь в самом гносеологическом акте уже заложен элемент утилитаризма и героизма. Европейское мировосприятие Нового времени выдвигает на первый план отдельные, дифференцированные субъективные способности или всего субъекта, напрягая это до противоестественных размеров; все же прочее превращается в некое аморфное чудище, в безглазую тьму, в бесконечно расплывшийся, черный и бессмысленный, механический мир ньютоновского естествознания. Отсюда такие лозунги, как знание без веры, такие вероучение и мифология, как о всемогуществе знания, это постоянное упование на науку, на просвещение, этот слепой догмат "в знании — сила". [257]

Чем больше человек знает, тем он свободнее по отношению к действующим законам природы, а знание он получает в результате собственных усилий, что и служит все возрастающему самомнению о собственных способностях, возможностях, чувству собственного достоинства, незаметно переходящих в горделивое самодовольство собой. В православии же, как известно, гордость и тщеславие являются базисным, основным грехом, на почве которого произрастают остальные разновидности пороков, а потому требуется особенное внимание (самый незаметный, а потому опасный!) к преодолению его. "Особенное внимание должно обратить на действие в нас тщеславия, которого действие на кровь очень трудно усмотреть и понять. Тщеславие почти всегда действует вместе с утонченным сладострастием и доставляет человеку самое тонкое греховное наслаждение. Яд этого наслаждения так тонок, что многие признают наслаждение тщеславием за утешение совести, даже за действие Божественной благодати. Обольщенный этим наслаждением подвижник мало-помалу приходит в состояние самообольщения; признавая самообольщение состоянием благодатным, он постепенно поступает в полную власть падшего ангела, постоянно принимающего вид Ангела светлого, — делается орудием, апостолом отверженных духов. Тщеславие растлевает душу точно так же, как блудная страсть растлевает душу и тело". [258]

Да и обыденное сознание русского человека, по тонкому наблюдению Л. Карсавина, весьма скептически и иронично относится к горделивому чувству "собственного достоинства": слово «персона» всегда отождествляется с наружным, с необоснованно важно надутым видом человека и несет явно негативный смысловой оттенок.

В процессе познания сам мир открывается познающему своими энергиями и требует соответствующего отклика в человеке, т. е. ответного открыто-бескорыстного, "наивно-целомудренного" восприятия открывающейся реальности. Здесь, для объективного и подлинного постижения истины процесс самоочищения и самосовершенствования субъекта есть настоятельная необходимость. С острого осознания собственной недостаточности, а коли так, то и порочности, и начинается трудный путь восхождения к святости.

Освобождение от греха, т. е. от рабства собственных страстей — бесстрастие, достигается в процессе всестороннего, строжайшего подвижнического делания — аскезы. "Аскеза — средство, причем негативное, воздержание и недопускание низших психофизических потребностей". [259] Казалось бы, это та же самая, несколько видоизмененная отрицательная концепция свободы — освобождения, характерна новоевропейскому миропониманию. На деле же, аскеза есть не чисто отрицательный путь подавления страстей и пороков, но в самой себе содержит положительный аспект содержания свободы. По-настоящему свободен не тот, кто занимается постоянным обуздыванием страстей, "так, что они всю жизнь бушуют в нем, а он занят тем, чтобы не дать им хода, но тот, кто их духовно облагородил и преобразовал. Свобода от страстей состоит не в том, что человек задушил их в себе, а сам предался бесстрастному равнодушию, но в том, что страсти человека сами, добровольно и целостно, служат духу и несут его к цели". [260] "Воздержание, в своем полном осуществлении, при условии правильного, целесообразного пользования им, обеспечивает достижение не только отрицательной цели искоренения пороков, освобождения от страстей, но вместе с тем, необходимо предполагает и положительное совершенствование христианина путем приобретения добродетелей, противоположных порокам". [261] Добродетели, постепенно переходящие в навык, в привычку, в повседневный образ жизни, составляют некое положительное, ценностное содержание свободы. Строгие аскетические упражнения выполняют только служебную функцию; главное внимание отдается духовному устроению внутреннего мира личности. В святоотеческой традиции разработана стройная и гибкая система постепенного и последовательного восшествия к стяжанию Духа Святого — основной цели каждого христианина — путем "невидимой брани", т. е. борьбы на тончайшем душевно-духовном уровне, уровне помыслов и "движений сердечных". Сосредоточенность человека на "трезвении сердечном" и "умном делании" позволяет одним, наиболее «совершенным» достичь вершин святости, другим — рядовому большинству, руководствоваться в своем поведении, поступках, общественных отношениях прежде всего голосом совести, действие которой свободно по определению. "Она действует вопреки слепым зоологическим побуждениям собственного естества, обуздывает их. Она руководствуется не навязанными мне юридическими нормами и приказом начальства, но только собственным нравственным убеждением — собственным веросознанием. Совесть — это бунт против естественно-биологической и принудительно социальной детерминации поведения и в этом смысле прорыв от рефлекторного автоматизма к свободе". [262] Потому выражение "свобода совести", как и "свободная любовь", как говорится, "режет слух" нормальному среднему русскому человеку, вызывает недоумение, непонимание и подозрение. В совести нет уже ни долга, ни обязанности, все утонуло во вдохновенном порыве — свободы и любви. "То, что указывает нам совесть, к чему она нас зовет, о чем она нам вещает, есть нравственно-совершенное, не "самое приятное", не "самое полезное", не "самое целесообразное" и т. п., но нравственно лучшее, совершенное, согласно тому, как указано в Евангелии: будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный". [263] Основным регулятором межчеловеческих отношений здесь является не столько право, сколько совестное начало в человеке. Даже торговые сделки и договора в России строились на основе взаимоуважения и добровольного согласия. Своеобразным эквивалентом западноевропейского векселя для русского купца, крестьянина являлся обряд целования креста. Естественно, что трепетно-щепетильного отношения к личным политическим правам и свободам у русских не наблюдалось и не наблюдается. Русскому человеку присуще осознание того, что если "совестный акт исчезает, внешняя свобода теряет свой смысл, а политическая свобода начинает извращаться. Человеку остаются только две возможности в жизни: или повиноваться законам из корысти и страха, уподобляясь лукавому и неверному рабу, или не повиноваться законам, всячески изощряясь в безнаказанном правонарушении и уподобляясь непойманному преступнику". [264] В православии давно подмечена существующая прямая взаимосвязь между духовным достоянием личности и требованием политических прав и свобод: чем порочнее духовное состояние человека, тем настойчивее, требовательнее и упорнее стремление к приобретению максимально возможного количества прав, позволяющих удовлетворять требования и желания собственной порочной воли, своекорыстных потребностей и интересов. Поэтому политическая активность по стяжанию личных прав и свобод явно не находила должного понимания у русского человека. Напротив, существует мощная и искренняя установка к отречению, самоограничению собственного своеволия, к преображению «злой» воли в духовно-просветленную. Самоограничение собственной воли, преображение в качественно лучшее состояние совершается путем самопожертвования, вплоть до полного самоотречения, а самопожертвование всегда, в той или иной степени, — подвиг. Именно поэтому подлинная "свобода возможна только через подвиг, осуществляется и закрепляется именно в подвиге" (Исаак Сирин). Высшая, всеопределяющая ценность — святыня — имеет надындивидуальную и надчеловеческую природу и вследствие этого зовет ввысь к восхождению и воспарению.

Подвиг — это и есть подвижение к священному Предмету, стремление к уподоблению его содержанию, выход из состояния эгоистического существования. От соприкосновения с "мирами иными" рождается неописуемый восторг и удивление, которое всегда бескорыстно. Удивление перед открывшейся взору священной реальностью — это не временная загадка, но сокровенное и цельное дивование: смиренное осознание ограниченности собственных познавательных возможностей, особенно рассудка, и одновременно стремление узнать, понять подробнее и основательнее еще неизведанно-таинственное, неисчерпаемо-безграничное и вместе с тем схожее, родное и дорогое. Радостная сопричастность вечному, премирному дает живое чувство безграничной мощи, почета и свободы: знаменитое суворовское: "Господа офицеры! Какой восторг!", брошенное в пылу жесточайшего сражения, именно и передает сопричастность абсолютной свободе. В подвиге человек обретает свободу сразу в нескольких существенных отношениях. Подвижник попирает сильнейшие биологические инстинкты природного естества, такие, как инстинкт самосохранения. Общеизвестно, что подвижники христианства могли долгое время обходиться без пищи, жить и творить в неимоверно сложнейших условиях, обладали сверхъестественными возможностями, позволяющими преодолевать непреложные законы природы. Так, ранее приводились свидетельства о подобных возможностях Сергия Радонежского. Но те же или другого рода возможности показывали герои народных войн и труженики тыла, выдерживая и преодолевая смертельные физические и духовные нагрузки. Но, может быть, самое важное — все они обретают свободу от высшей разновидности отчуждения, смерти; становятся бессмертными. И здесь не столь существенно само понимание бессмертия: в православии его личное живое бессмертие, вечная жизнь в Царствии Небесном; в диалектическом материализме — это благодарная память по-томков и последующих поколений, вечная память! От уподобления и конкретного соединения со священным Предметом индивидуальная свобода и получает соответствующее ценностное содержание, смысл и направление. Свободное приятие священной необходимости означает снятие отчуждения и введение ее глубинного содержания в состав внутреннего мира личности. Необходимость становится органическим достоянием личности, а также она объективно содержательнее, несоизмеримо богаче самого индивида, следовательно, и индивид становится уже больше самого себя и выступает не столько от самого себя, сколько как представитель высшей ценности — святыни. Его личная воля совпала с высшей, универсальной «волей», но не растворилась в ней (в этом случае личность утратила бы саму себя и человек превратился в медиума, зомби, в послушное орудие слепого рока, лишился пусть слабой, ничтожной, но собственной воли и свободы), а соприкоснулась, срасталась, сплелась с другим более содержательным высшим началом и от этого-то совместного движения обретает невероятную силу и мощь, позволяющую преодолевать любые заграждения и препятствия. Лишить человека его собственной свободы можно, только физически уничтожив его. Индивидуальная воля входит в состав универсальной, а универсальная выражена посредством индивидуальной. "Высший закон совпал с желанием его сердца. Он сам и некая таинственно-священная Высшая Сила, дыхание которой он мысленно осязал в глубине своего сердца, хотели одного и того же: именно того, что он совершил. Так что он, совершая, был прав перед законом этой Божественной силы, с коей он стал тогда в некое трепетное и блаженное уединение". [265]

Подвиг как самоочищение, самообновление личности и стремление к уподоблению священного содержания представляет собой пока еще первоначальную ступень святости и, следовательно, ступень к действительно свободному человеку. Это и есть русское понимание свободы — движение к совершенству и святости на святой Руси.

При редкостном своеволии русский человек является очень уживчивым, миролюбивым и отзывчивым. Там, где он не подвергается нападению, русский весьма добрый сосед. Стоит вспомнить границу с Норвегией. Норвежцы — мирные соседи, а коли так, то и граница здесь мирная тысячу лет. Русские одинаково русские и на границе с Польшей, и на границе с Норвегией. С Польшей воевали в силу польской агрессии. Мир как отсутствие войны всегда ценится русскими по высшему разряду первоочередных ценностей.

Русские вели много и очень много войн, но анализ этих войн показывает, что они все за редчайшими исключениями со времен богатырей носили справедливый и освободительный характер, идет ли речь о войне в глубине древностей с аварами, когда "обры примучивали дулебов", а в результате пропали сами, оставив поговорку "погибоша аки обре", или идет речь о последней войне с нацизмом, закончившейся взятием Берлина русскими войсками. Вряд ли есть надобность перебирать все бесконечные войны в истории российской, чтобы убедиться в этом. Слишком страшные войны вела Россия, чтобы русские захотели воевать. Нет, как уже говорилось, и богатыри древнерусские, и нынешние воюют, защищая родину, сирот, детей, стариков, жен.

За последние перестроечные годы русским пришлось выслушать много злых слов об извечной агрессивности русского народа. Развалился Союз, и начались межнациональные войны, столкновения и трения. И тогда обнаружилось, что войны идут или шли в Таджикистане, Азербайджане, Армении, Грузии, Абхазии, Осетии, Чечне, Ингушетии, Молдавии, налицо национальные трения или столкновения в Киргизии, Казахстане, Узбекистане, Украине, Литве, Латвии, Эстонии, начались осложнения в ряде национальных образований РСФСР, и только чисто русские области не отмечены национальными трениями. Причем отсутствие национальных осложнений настолько ясно всем, что под аккомпанемент русофобских речей как живое опровержение всей этой клеветы бегут на русскую территорию люди всех национальностей, и в Нижнем Новгороде можно видеть турок-месхетинцев, армян, азербайджанцев, грузин, осетин, чеченцев, таджиков, украинцев и т. д.