Чтение онлайн

Уживчивость и отзывчивость русских развита в удивительной степени. Вот впервые опубликованы обобщенные данные о потерях в войнах, о пленных, и согласно этим данным общие прямые людские потери страны за все годы Отечественной войны оцениваются почти в 27 млн. человек, [266] а Вооруженные силы из них потеряли 11,4 млн. [267] Разница страшная — около 20 млн. гражданского населения убито немцами и их союзниками (всей цивилизованной Европой). [268] Вооруженные силы Германии и ее союзников потеряли 8,6 млн., и если бы русские советские войска вели такую же варварскую войну, то Германия и ее союзники должны потерять мирного населения по схеме 27: 11,4 = х: 9,6, и этот х означал бы около 20 млн., а гражданского населения, следовательно, более 11 млн. Но ведь этого нет. Можно высказать возражения — это-де воевали государства, а не народы. Можно сравнить пленных: советских в плену — 4 млн. 59 тыс., вернулось 1 368 3491, Германии и ее союзников — 3 млн., из них свыше 600 тыс. освобождено непосредственно на фронте, и вернулись из плена после войны 1939 тыс., т. е. вернулось около 2,5 млн.. [269] Из русского плена, как видим, вернулось вдвое больше, и опять же можно сказать, что это политика режимов, а не поведение народа. А так ли?

Вот свидетельство очевидца. И. Солоневич пишет о том, что видел летом 1945-го в Германии: "…бауэр ел вовсю. Но своему разбитому солдату — он не давал ничего", а в сибирских деревнях люди давали хлеб даже преступникам, "несчастненьким". [270] Н. Лосский приводит документальные свидетельства, что во время Крымской войны русские солдаты раненых французов на перевязку уносили прежде русских, поскольку-де «чужие», пожалеть надо, "своим"-то всякий поможет, а немец Отто Бергер, вспоминая о плене, говорит об отношении к пленным как к несчастным, которым и при страшной послевоенной нужде старались всячески помочь. [271] Как видим, по отзывчивости и человеческой доброте есть различия между немцем и русским с безусловным превосходством русского.

Думается, отзывчивость и миролюбие русского народа были не последним доводом в пользу добровольного присоединения к России. Каждый может взять сборник архивных документов, изданный в 1992 г., т. е. в период большого шума о русской «тюрьме» народов, и увидит документы, просьбы и ходатайства о русском подданстве ненцев, алтайцев, украинцев, молдаван, курляндских и семигальских, литовских жителей, кабардинцев, осетин, лезгин, мегрельцев, кахетинцев, имеретинцев, тушин, хевсуров, пшавов. армян, грузин, бакинцев, шушинцев, карабахцев, шакинцев, шагагцев, шурагельцев, абхазов, ахтинских, алтыпаринских, докузпаринских, мескенжалинских, цебельдинских народов, казахов и каракалпакцев, туркмен, ташкентцев, киргизов байжигитовского рода и дикокаменных, и прочая, и прочая. [272] Конечно, перечислены не все, однако стоит помнить, что Россия сохранила все — и неперечисленные здесь большие, и малые народы. Сравнение с Европой — в ее пользу. Англичане, немцы, голландцы вырезали, убивали и травили целые народы — тасманийцев, гереро, коса, зулу, банту, индонезийцев. История Африки, Азии и Америки полна таких страшных страниц. Любой грамотный человек должен знать страшные избиения народов, устроенные цивилизованными англичанами на Тасмании, где они перебили всех до одного, в Индии (см. картины Верещагина), в Судане, Южной Африке, Китае, избиения немцами гереро, а французами — берберов, туарегов, арабов, итальянцами — эфиопов.

И уживчивость русских удивительна. Так, русская эмиграция в XX веке сравнительно с другими эмиграциями дала наименьшее число преступлений, оказалась самой законопослушной. Мэры Парижа, Чикаго, Питтсбурга — городов с большой русской общиной — отмечают эту законопослушную уживчивость русских людей. "Со своим уставом в чужой монастырь не ходят", — гласит русская поговорка. Г. И. Литвинова пишет: "Когда эмигранты 80-х годов создали мафиозные группы и их стали называть «русской» мафией, то Конгресс русских американцев заявил решительный протест и добился успеха: под страхом штрафных санкций мафию теперь не называют русской. Еврейской ее тоже не называют. Именуют советской". [273]

Бывает нередко, когда эту черту миролюбия, уживчивости, отзывчивости, "всемирного болельщика", по словам Ф. Достоевского, называют женской, и отсюда делают вывод о женской сути народа: "Это неверно: русский народ, особенно великорусская ветвь его, народ, создавший в суровых исторических условиях великое государство, в высшей степени мужествен; но в нем особенно примечательно сочетание мужественной природы с женственной мягкостью". [274] И в самом деле отзывчивость и уживчивость бросаются в глаза, однако для Европы символом России все же служит медведь. Представьте Святослава, Владимира Мономаха, Александра Невского, Дмитрия Донского, Ивана Грозного, Минина и Пожарского, Петра I, Румянцева, Суворова, Кутузова, Скобелева, Брусилова, Жукова и попытайтесь назвать их женственными. Названы только воины, но разве отличны от них по степени суровости и мужественной государственности Иван Ш, Александр II, Александр III, Ленин? Назовите женственными Ломоносова или Менделеева, Павлова или Королева, и вы почувствуете всю ложь определения. Нет, о женственности речь не идет, отзывчивость, сочувствие, даже мягкость, но не женственность. Царям с улыбкой правду говорить русский человек мог, но при этом милость к падшим призывал. И эта милость — жалость иногда даже излишняя, ибо и к преступникам, и к иностранцам относятся по-русски нередко чрезмерно предупредительно как к «несчастным», или как к «чужим», которых пожалеть нужно. Идет это от силы и от доброты, однако, как говорилось, находятся иные, видящие в этом слабость.

В русском языке «справедливость» означает и "жизнь по правде", и "жизнь по совести". Известно, что правда соединяет в себе оттенки истины и справедливости. В XIX веке о «правде-истине» и "правде-справедливости" писал Н. К. Михайловский. Совесть есть личное чувство ответственности за правду и справедливость. Правда отличается от истины чувством справедливости и возвышения человека, любви к нему. Можно человека считать сосудом греха, и вряд ли найдется человек без греха, — один Бог безгрешен. Даже апостолы — люди. Вспомните тройное отречение Петра от Иисуса, или неверие Фомы, или преследование христиан Савлом, вспомните слабости вселенского отца церкви Григория Богослова, и вроде бы легко сделать вывод о греховности любого человека. Однако это лишь часть правды, а значит, не вся правда, и коли так, то и большая неправда. Ведь назови человека свиньей раз, другой, третий, и он в конце концов захрюкает. Так гласит русская поговорка, и на недоверии к человеку, принижении человека к греховному существу строит свое отношение западный мир — напомню хотя бы А. Якова сегодня, отцов американской конституции и Т. Гоббса вчера. И подобное западное понимание человека логично и последовательно соединяет впечатление о человеке как греховном и злом существе, с человеческой гордыней, с антропоцентризмом. Мир человеческий, построенный на недоверии и злом человеке, как бы противостоит миру добра, истины, правды и красоты, отодвинутому в заоблачные выси. И один мир — реальный человеческий мир — построен на недоверии, и "он практичен", что постоянно подчеркивает А. Янов, но в нем нет места правде, совести, справедливости, и в нем нет источника этих святынь. В лучшем случае можно говорить о механическом, животном, рациональном, рыночном равенстве. Другой мир построен на доверии к человеку. Митрополит Вениамин (Федченков) оправдывает доверчивость местоблюстителя патриарха митрополита Сергия (Страгородского) "по простому психологическому закону, выраженному св. Григорием Богословом после его ошибки "в дружбе" Максима Циника: "Кто сам верен, тот всех доверчивее. Всякий судит о других по самому себе". А по мнению митр. Вениамина, который знал митрополита Сергия десятки лет: "Митрополит Сергий сам совершенно честный человек и добросовестный христианин". [275] Отличие русского человекоощущения от западного бросается в глаза, и доверие его к другим людям и вчера, и сегодня отмечается всеми исследователями. Вот мнение И. Солоневича: "Французский моралист Вовенар, современник Вольтера, сказал: "Тот, кто боится людей, любит законы". Русское мировоззрение отличается от всех прочих большим доверием к людям и меньшей любовью к законам. Доверие к людям сплетается из того русского оптимизма, о котором писал профессор Шубарт, по моей формулировке — из православного мироощущения. Напомню еще раз: православие отличается от остальных христианских религий, даже и догматически, тем, что оно "приемлет мир", который, хотя и "во зле лежит", но вследствие нашего греха, нашей ошибки, которую мы по мере нашей возможности, должны исправлять. Или, иначе, заботясь о "будущей жизни", мы не должны забывать и эту, ибо и эта создана Творцом. Отсюда идет доверие к человеку как к той частице бесконечной любви и бесконечного добра, которая вложена Творцом в каждую человеческую душу. Православие предполагает, что человек по природе своей добр". [276]

Эта доверчивость может казаться западному человеку «непрактичным» чувством, но он признает ее благочестивость (см. Янова), святость, а о жизненности такой установки в начале нашей работы речь уже шла. И речь в данном случае идет не только об отличии русского от западного мироощущения, но и об истинности, и о «практичности», о справедливости и точности ощущения мира. Вспомним приведенные выше примеры с апостолами и святыми. Разве апостол Петр потому известен как апостол, что отрекся от Христа трижды? Разве апостол Фома потому апостол, что не сразу поверил в Христа? Разве несдержанность с людьми сделала Григория Богослова вселенским отцом церкви? Ясно, что вовсе не потому, а вопреки этому качеству. Несмотря на свои слабости и преодолевая их, укрепляясь в вере и проповедуя учение Христа как то, во что они поверили всем существом своим, Петр и Фома стали апостолами, и они не отрекались и верили. Их же человеческие слабости лишь подчеркивают зрелую духовную мощь учителей человечества, дают масштаб восхождения от самых слабых отрекающихся и неверующих (как большинство людей тогда, да, видимо, и сегодня) до высоты, на которую большинство не способно. Так же обстоит дело и с Григорием Богословом. Не слабости, объединяющие его со многими людьми, но та сила духа, веры, размышления и слова, свойственная ему одному и не присущая большинству, — вот что делает его вселенским отцом церкви. Иными словами, доверие к человеку есть и любовное отношение к нему, но и истинно верное отношение, правда жизни, позволяющая видеть в человеке образ и подобие Божие, а следовательно, не лживое существо, не злобное и трусливое животное, но сильную в своих проявлениях и постижениях истины, добра и красоты личность. Нельзя сказать, что главным качеством многих великих русских людей было пьянство, ибо пьяниц много, а великих мало, и велики они не потому, что пили. Тем более смешно противоположное рассуждение, поскольку трезвых и глупых очень много, и от одной трезвости никто еще великим не стал. Значит, русский взгляд на человека справедлив и правдой своей, ибо он точнее говорит истину о человеке, дает ему уроки и опыт. Конечно, доверчивость может оборачиваться и слабостью. Сегодня это видно особенно ясно. Очень многие поверили демагогам и их посулам, голосовали за них, но вечно обманывать нельзя и общее отрезвление пойдет не на пользу этим обманщикам, хотя не избавит от новых.

Как уже говорилось, социологические исследования показывают постоянное различие блоков ценностей и их иерархии у русского и западного человека. Высший блок наиболее значимых для русского человека ценностей назван блоком справедливости. Для западного человека личная индивидуальная свобода определяет понятие справедливости. Если что-то или кто-то мешает личной свободе, то западное соображение говорит о несправедливости. Добиваясь восстановления личного удобства как проявления личной свободы и своеволия, западный человек сочтет справедливым навязывание его миропорядка другим людям и, как правило, об этом не очень и задумывается. Отсюда и двойной счет во взаимоотношениях, в политике и т. п.

Для русского человека двойной счет во взаимоотношениях исключен. Братание народов будет с его стороны воспринято как акт предельно взаимный. И свобода может быть понята лишь как жизнь по правде и справедливости. Собственно, по-русски "жить по справедливости" означает "жить по правде" или "жить по совести". Это вовсе не означает равенства, потому что люди не равны — они могут быть слабы, малы, больны, бездомны, несчастны, а дело настоящего человека — пожалеть их и помочь им. Более того, другие — не русские — весьма часто, если не как правило, вызывают у нас пластичное желание понять их и почувствовать, ибо им может быть в чужой обстановке неуютно. Отсюда повышенная до чрезмерности внимательность к иностранцам. И уж совсем не идет речь о механическом равенстве людей, формул, законов и т. п.

Идеал высшей правды, справедливости есть принцип соединения истины и добра, превращение идеала в святыню. Отсюда особый национальный идеал — Святая Русь в отличие от Прекрасной Франции, доброй Старой Англии и т. п. Отсюда и сохранение, по мнению Н. А. Бердяева, идеала Святой Руси в парадоксальной форме Третьего Интернационала. Нелишним будет отметить, что "XIV–XV века — это, как давно уяснено, время расцвета святости; именно в эту пору родился образ и понятие "Святая Русь". [277] Поиск и нахождение смысла жизни человека — жить по правде, по справедливости, по совести — приводили к восстановлению идеала Святой Руси и выводили тем самым народ из тупика. В период удельной Руси русские вместо единства и мира поделились на уделы и мелкие княжества, постоянно дрались между собой из-за мирских благ, корысти, власти, из-за имущества и гордыни убивали друг друга. Несовместимость жизни по совести с таким поведением подчеркнута историей первых русских святых Бориса и Глеба, невинно погибших в братоубийственных столкновениях. Отсутствие единства привело к жуткому монголо-татарскому игу, своеобразному наказанию за грехи стяжательства, гордыни, несправедливости, неправды предшествующего периода. И выход из тяжелой ситуации — освобождение и восстановление Руси — обозначился через нахождение смысла жизни, идеала Святой Руси (Сергий Радонежский и Дмитрий Донской, Нил Сорский и Иосиф Волоцкий и другие), что привело к объединению русского народа.

И в другой раз — в период капитализма — соблазнившиеся властью и сытостью генералы и масоны привели Россию к февралю 1917 года, взорвавшему страну. Как уже говорилось, Н. Бердяев прав, говоря о восстановлении страны через новый образ "жизни по справедливости" (Святой Руси) в виде Третьего Интернационала.

И современная ситуация напоминает приведенные примеры. Желание "догнать и перегнать" Америку по количеству потребленного, призыв жить сегодня, а не ради будущих поколений, жить интересами, а не справедливостью (известное заявление М. С. Горбачева о том, что нет постоянных друзей, а есть постоянные интересы) — все это привело к разрушению страны, войнам на постсоветской территории, развалу экономики, страданиям людей. И выход из этой ситуации должен быть обозначен в новой форме и в том вечном человеческом смысле — жить по справедливости, жить по совести, жить по правде. Как эта форма будет выражена в словах: Святая Русь, Третий Интернационал, русский социализм — ответ даст история. Но выход — в этом направлении. В свое время отошедшие от церкви образованные люди утратили христианскую идею Царства Божия, однако мучились неправдами реальной жизни и были настроены на поиск социальной справедливости на земле. Англичанин Стивен Грэхем много лет изучал Россию, великолепно владел русским языком. В своей книге "Путь Марфы и путь Марии" он пишет, что с англичанином разговор кончается беседой о спорте, с французом — беседой о женщине, с русским интеллигентом — беседой о России, а с крестьянином — беседой о Боге и религии. Русская идея, по мнению Грэхема, — христианская, на первом плане в ней любовь к страдающим, внимание к личности, страстное искание социальной справедливости как проявления высшей гармонии. Вне высшей справедливости как жалости к униженным, укрощением грубого, вне высшего добра и покровительства малым мира сего русский человек не видит света. Вариант размышлений, к сожалению, встречающийся в мире, — "права или не права, но это моя страна" — для русского человека исключен. Выбора здесь нет никакого, ибо святыня высшей правды всегда будет выше даже горячо любимой родины и народа. Отсюда идеал справедливости для русского выше ценности родины, выше ценности труда, а уж тем более выше свободы, и сам определяет собой ее суть. Например, свободой человек пожертвует ради спасения своей жизни, или жизни другого человека, или ради спасения отчизны. Уже потому свобода личная для русского сама по себе не будет стоять на высшем пьедестале. Откинуть совесть как чувство справедливости и справедливость как принцип совести и выбрать неправую жизнь, неправдивую и неправую державу — вряд ли удастся в России сделать такую схему принципом жизни.