Чтение онлайн

О русском идеале и характере писали И. Ильин, Н. Лосский, Ф. Нестеров, И. Солоневич, А. Энгельгардт, В. Ключевский, В. Сагатовский. Каждый отмечал определенные черты, выдвигал предположения, естественно, небесспорные. Нынешнее кризисное состояние общества показывает, что единства взглядов нет, ибо каждое сочинение несло не только зерна истины, но и мощную печать взглядов автора — коммуниста или антикоммуниста, православного или атеиста, русофила или русофоба. Достаточно напомнить А. Кюстина, А. Янова, Р. Пайпса. И данное сочинение, конечно, не претендует на последнюю истину, однако дает некоторую сводку идей и работ не только XIX века, но и последних работ в свете бушующего кризиса, высветляющего некоторые стороны русского характера. И это для нас имеет практически-жизненное значение.

Вот как об этом пишет один из интереснейших мыслителей XX века митрополит Вениамин (Федченков): "По долголетнему опыту жизни я давно пришел к заключению, что главную роль в характере человека играет прежде всего наследственность. Ее я понимаю собственно в двух видах: общем и индивидуальном. Под первым я разумею общечеловеческое природное состояние, с положительными и отрицательными свойствами его, склонностями к добру и злу. Под вторым разумею уже частные особенности, складывающиеся в течение десятилетий и столетий, под влиянием разных индивидуальных условий: религиозных, географических, социальных и личных. То и другое передается потом по таинственным путям психологической наследственности, и образуются нации, племена, роды, семьи и отдельные индивидуумы. Потом те же условия, а также смешение крови и личные усилия вносят разнообразие в новых людей, но думается мне, что преимуществуют все же свойства, полученные нами от предков, близких и дальних". [15]

Наследственность предков делает нас такими, какие мы есть. В ХVШ веке историю объясняли через связь "человек — человечество", и лишь в начале XIX века Фихте в своих "Речах к немецкой нации" открыл принципиальное значение нации, чуть позже заговорили об этом славянофилы, создав учение об особенностях русского народа и истории. Завершил становление учения о национальной культуре Н. Я. Данилевский, сравнивший их с типами органического строения. После него историю можно было понять через триединую связь "личность — нация — человечество". Хорошо пишет В. В. Розанов о Данилевском: "Его роль была формально классификаторская, он сказал: "Группа этих особенностей есть особый культурно-исторический тип, один из нескольких, на которые распадается всемирная история и которые в ней не преемственно продолжают друг друга, но чередуясь или существуя бок о бок, созидают разнородное". "Существуют типы органического сложения: не виды, не роды, не классы, различающиеся органами, но типы, в которых различие гораздо глубже и касается самого плана, по которому созданы или произошли организмы. Человек, птица, ящерица, рыба, как они ни разнообразны с виду, одинаково, в сущности, устроены: они имеют ряд органов, симметрично расположенных по правую и левую сторону некоторой идеальной линии, проходящей от передней оконечности организма к задней. Но вот перед вами морская звезда; в ее формах, лучисто идущих от центра, вы не узнаете самого плана, по которому создано тело всех названных выше существ — для построения этого животного нужен был второй план… и в истории всемирной есть народы, есть культуры всемирно-исторические, как бы осуществляющие в своем ходе, в строении иной план, чем другие. На ту же нужду они отвечают различно, при встрече с одним предметом испытывают разнородное: Филоктет от боли раны кричит; Иов — тревожится, не согрешил ли он? Аппий Клавдий, похитив Виргинию и обвиненный, разбивает себе голову в темнице; Давид, похитив Вирсавию и обвиненный, слагает псалом покаяния и скорби. Тот же мир вокруг этих людей, но не те же они; гамма их внутренних струн разнородна — иное в них сцепление понятий, иной порядок чувств, содержание понятий. Они лишь внешним образом соотносятся друг с другом — торгуют, воюют, странствуют по лицу земли, но на этой земле осуществляют различное, переживают несходное и, вообще, мало понимают друг друга или понимают с большим усилием. Таков араб и римлянин, иудей и грек — один с шумливым форумом, великим Капитолием, Афродитою Книдской, другой — с скрижалями завета, без отечества, без границ, со скорбью и сокрушением, которым заразил мир; таков, уже на исходе судеб исторических, славянин, когда он соприкасается с романцем, швабом, англичанином". [16]

Слова В. Розанова — план, гамма, сцепление, порядок, содержание, тип — исключительно существенны. Ноты одинаковы у всех людей, но гаммы у наций разные, атомы одинаковы у всех, но многообразны виды, те же чувства, но порядок чувств другой, понятия те же, но сцепление их разное, ключевым вопросом безусловно является вопрос о святынях, ради которых и которыми живет конкретная нация. Именно это определяет и оценку и включенность нижних «этажей» ценностей в общую схему, гамму, т. е. какова оценка и роль нужных предметов или увлекательных или полезных в жизни народа, какое — сравнительное с другими ценностями — придается значение личному благополучию, другим людям, ради чего человек может поступиться своим.

И это не только бытовые этнографические черточки, но область, имеющая для жизни принципиальное значение. Так, В. Овчинников приводит различную оценку одного примера различными национальными характерами. По его словам, если задать вопрос англичанину и русскому, кому он даст кусок хлеба — нищему или собаке, то англичанин даст собаке, а русский — нищему. Или другой пример приводит И. Солоневич. По его свидетельству, в конце войны и в период разгрома Германии немецкие солдаты просили подаяния в Германии и им никто не подавал, а ведь это были солдаты немецкой армии. В то же время стоит вспомнить, что подаяние военнопленным немцам — поверженному врагу — было в порядке вещей в России. И не менее важно вспомнить, что это различие разных наций наблюдается не только в сфере неписаной, но и в сфере, весьма серьезно регулируемой текстами. Например, в большинстве воинских уставов мира оговариваются условия сдачи в плен. В русском уставе это не оговаривалось никогда! Сдача в плен по-разному оценивалась в зависимости от условий, однако в уставы не вносилась и числилась не соответствующей духу русского устава. Как видим, практическое значение ценностей имеет судьбоносное значение, и прав был Г. П. Федотов, говоря: "Оправдание нации — в осуществленных ею в истории ценностях, и среди них героизм, святость, подвижничество имеют, по крайней мере, такое же онтологическое значение, как создание художественных памятников и научных систем". [17]

Ответ на вопрос об источниках и методе изучения русских ценностей (или русской системы ценностей, поскольку с учетом сказанного выше различие в терминологии не выглядит существенным) Может быть очень кратким: это сравнительно-исторический анализ культуры. Однако краткость в данном случае лишь прячет множество проблем и недомолвок. Если это сравнительный анализ, то что и с чем или с кем осуществляется это сравнение? Если это исторический анализ, то какой период истории зачисляется автором в русский, а какой в менее русский и что в культуре может выступать этаким русским элементом? Эти и ряд более частных вопросов должны предварительно быть обсуждены из-за того, что попытка их замолчать, не заметить лишит убедительности выводы. Сравнительный анализ русской системы ценностей будет наиболее убедительным в сравнении, в первую очередь, с англо-американской системой ценностей и, во вторую очередь, с германской. Помимо того, что США, Англия и Германия представляют собой великие державы и богатейшие страны мира, что, естественно, вызывает особый интерес к их системе ценностей, между англо-американской, германской и, шире, западноевропейской системами ценностей можно обозначить многие схожие черты, отличающие их от русской. Единство проглядывает не только в буржуазном характере культур и католическо-протестантских конфессиях, но и в мощном взаимовлиянии, доходящем до проращенности друг в друга. В определенном смысле можно сказать, что американская система ценностей если не полностью производна от западноевропейской, то, уж во всяком случае, не может рассматриваться вне сильнейшего влияния европейской. В то же время западноевропейская система ценностей испытывает некоторое воздействие американской сравнительно недавно, а говорить о влиянии, видимо, будет правильно со второй половины XX века. Говорить же доказательно о сравнении русской и африканской или азиатской системах ценностей нет возможности по двум причинам: во-первых, ни африканская, ни азиатская системы ценностей не проявляют той степени единства, как западноевропейская (попытайтесь мысленно найти единство китайской, индийской и арабской культур и вспомните заодно о турках, персах, банту и суданцах, и вопрос снимется едва ли не сразу), а во-вторых, национальные азиатские и африканские системы ценностей изучены несравненно слабее, нежели европейская и американская.

Без такого сравнения мы себя не поймем, ибо у нас нет иного зеркала, кроме другого народа. И не сможем смотреть на себя с другой стороны, только через описания иностранцев, в силу того, что эти описания и оценки, пожалуй, в большей степени говорят об их авторах, нежели о нас. Вот свидетельство вековой давности русского публициста: "За последнее время мне, как нарочно, попалось несколько книг и журнальных статей о России, написанных заведомо добросовестными, дельными, развитыми американцами, несомненно видевшими своими глазами все то, о чем они пишут, но, боже мой, как смешно и нелепо они иногда ошибаются! Как дико они объясняют известные мне в точности явления чисто русской, народной жизни! Так и читаешь между строками, что известный факт был объяснен им каким-нибудь русским, объяснен верно, но остался совершенно непонятым, так как их американское мышление не могло и не умело освоиться с этим объяснением и поняло его на свой лад, обыкновенно шиворот-навыворот. И вот пишутся вещи совершенно неверные, нелепые, с бессмысленными объяснениями и комментариями, вводящие в заблуждение тысячи читателей, привыкших верить автору на слово. От подобного-то, по моему мнению, непростительного образованному человеку преступления я бы и желал предостеречь моих соотечественников. Если что-либо и покажется им диким и странным, пусть они не забывают, что они — русские, относящиеся к окружающему со своей собственной, русской точки зрения; пусть они помнят, что американская жизнь сложилась и идет своей собственной дорогой, что условия этой жизни диаметрально противоположны русским и что для того, чтобы понять их, недостаточно видеть два-три города, проехать сутки по железной дороге и поболтать с несколькими десятками незнакомых людей". [18]

Русский читатель может сразу вспомнить ситуацию в кинофильме «Цирк», когда американец «разоблачает» белую женщину, у которой есть черный ребенок, а русские не считают это преступлением ни в XVIII веке (вспомните историю с африканскими предками Пушкина), ни в XX веке. Или можно вспомнить американские фильмы из русской жизни, в этих кинолентах всегда видны американцы в русских костюмах и только. Производят они в лучшем случае комическое впечатление. Действительно, и условия жизни диаметрально противоположны, и оценки явно не совпадают.

Некоторые черты различий стоит подчеркнуть. В. Зубок приводит примеры того, как американцев шокирует и они долго не могут опомниться и воспринимают как угрозу то, что русский воспринимает как заботу окружающих, пусть даже излишнюю: незнакомая женщина в метро подвернула американцу поднятый воротник пальто, бабушки критикуют филолога-американку за то, что она недостаточно тепло одевает свою дочь, позволяет ей гулять без шапки и т. п.. [19] И В. Зубок в своей книге об американцах пишет: "Если спросить американцев, что лежит в основе их стремлений стать самостоятельными, добиться успеха, скорее всего они скажут: «Свобода». Быть свободным — это значит стать автономной мыслящей личностью, распоряжающейся своей судьбой и освобожденной от ценностей и условностей, навязанных социальной средой. Если тебе не нравится, как живут другие люди и во что они верят, брось их, уйди от них. Понятие свободы — выбора жизненного пути, свободы совести и передвижения — наиболее дорогое, быть может, для американцев. Американский индивидуалист понимает под свободой прежде всего освобождение от обязательств и ценностей, которые ему пытаются навязать с рождения другие люди, могущественные общественные учреждения, прежде всего государство", [20] и в то же время "странное зрелище! Провозглашая свою свободу и независимость от других, обычный американец все свои дела и поступки адресует к окружению, стремясь вольно или невольно получить его одобрение, признание, восхищение". Мнение окружения — друзей, приятелей, знакомых, сослуживцев — играет в конечном счете решающую роль в его самочувствии. [21]

Уже в описанных соображениях об американцах видно их отличие от русских — забота по-русски может отталкивать и шокировать, привязанность (по-русски) может выглядеть бременем, грузом, долг и обязательство перед родными, [22] друзьями, государством (по-русски) может мешать, сковывать, и в то же время случайное (по мнению русского) окружение оказаться значительнее для американцев в своем воздействии, нежели внутренние мотивы (совесть, честь, справедливость). Конечно, можно и должно предположить, что американский индивидуализм имеет свои глубины и измерения (достаточно вспомнить знаменитый роман М. Митчелл "Унесенные ветром"), однако сама структура ценностей существует настолько в иной проекции, нежели русская, что в русском измерении при пересечении русских и американских ценностей она кажется плоскостной и неглубокой.

За кадром остается различие русской и американской истории, дающее основу разного отношения к жизни, как писал американский историк Генри Комейджер, "ничто во всей истории человечества не было таким успешным, как Америка, и каждый американец знал это. Он был неисправимый оптимист — и сама природа, и весь опыт оправдывали этот оптимизм. Все вместе, американцы никогда не знали поражений, нищеты или угнетения, и думали, что эти несчастья — особая черта одного лишь Старого Света…. Он обладал в малой степени чувством прошлого, оно его не касалось. Его культура также была материалистичной: он принимал комфорт как должное и со снисходительностью смотрел на людей, которые не могли равняться на его жизненные стандарты". [23] В результате "встретить по-настоящему любознательного американца, особенно в отношении к иностранцу, большая редкость". [24]