Чтение онлайн

«…несколько неуверенный тон по поводу авторства Петра Бориславича в отношении Киевской летописи 1190 г». (с. 282).

Представляется, что работа В. Ю. Франчук достаточно любопытна, но, к сожалению, не может рассматриваться в качестве доказательства не только авторства Петра Бориславича, но и точности выделения известий, восходящих к летописи Мстиславова племени.

Строго говоря, В. Ю. Франчук подтвердила вывод А. А. Шахматова о том, что в основе Ипатьевской летописи лежит киевский свод 1198 г., составленный из летописи, близкой Святославу Всеволодичу, и летописи Рюрика Ростиславича.

Отобранные ею лингвистические факты подтверждают также сходство лексики и фразеологии «Слова о полку Игореве» и Ипатьевской летописи на всем протяжении XII в. Этого, однако, недостаточно, чтобы говорить о тождестве их авторов. Тем более что подобное сходство можно проследить и в более поздних летописных текстах. Достаточно вспомнить хотя бы уже упоминавшееся нами знаменитое предание о траве евшан, связанное с отцом Кот пака, ханом Отроком. Оно записано под 1201 г., но относится к еще более позднему времени [702] . Среди прочих параллелей здесь, кстати, обнаружена и лексическая форма, присущая, по мнению В. Ю. Франчук, только Петру Бориславичу: июлом.

Есть в выделенных лексических параллелях и черты, которые, скорее, говорят о различии сравниваемых текстов, нежели об их общем происхождении.

Так, в качестве одной из особенностей языка предполагаемого Петра Бориславича (термин Б. А. Рыбакова) приводится слово комони, действительно редкое в древнерусских памятниках, но употребляемое и летописцем и автором «Слова». Однако в Ипатьевской летописи, как и в Повести временных лет (под 6477 г.), это термин, который жестко связывается с уграми (венграми). В «Слове» же он (по мнению Б. А. Рыбакова, с которым вполне можно согласиться) означает боевых коней Игоря или половцев (с. 59). От комоней автор поэмы отличает угорских иноходцев, что, очевидно, является точным значением данного термина Ипатьевской летописи.

Другим примером может служить использование автором Киевской летописи слова русь исключительно в значении русские воины [703] . В «Слове» же этому содержанию соответствует другое слово русичи [704] .

Такие семасиологические и ономасиологические нюансы весьма показательны именно как различие авторских почерков, а не основание для их отождествления.

Что же касается лингвистического доказательства гипотезы Б. А. Рыбакова о едином авторстве ряда записей XII в. в составе Ипатьевской летописи, то для него, вероятно, необходим более полный и тонкий анализ. Простые совпадения в лексике и фразеологии здесь вряд ли помогут. Они могут объясняться взаимовлиянием сравниваемых текстов друг на друга либо общим источником, на который они опираются, а не только тем, что были написаны одним автором. Для доказательства последнего тезиса требуется установить сугубо индивидуальные черты, присущие данному летописцу и одновременно отделяющие его от всех прочих собратьев по перу (лингвистический спектр автора).

Такая попытка была предпринята Л. В. Миловым, И. В. Полянской (Гогиной) и Н. В. Романковой [705] . Результат, который получили исследователи, вряд ли можно назвать однозначным (особенно, учитывая центонный принцип построения древнерусских литературных произведений в том числе, и «Слова о полку Игореве»):

«…Концепция академика Б. А. Рыбакова, развиваемая им на протяжении последних двух десятилетий, о том, что автором…Слова о полку Игореве является создатель…Мстиславовой летописи, которая в большей своей части дошла до нас в составе свода 1200 г. в Ипатьевской летописи, не может быть отвергнута. Полученные нами коэффициенты близости (q), не доказывая с абсолютной уверенностью это авторство, вполне допускают возможность такого толкования.

Проделанный нами эксперимент, несомненно, следует продолжить, прежде всего расширяя базу данных» [706] .

И еще один филологический момент, на который стоит обратить внимание. Примеров, когда автор древнерусского письменного произведения говорит о себе в третьем лице, называя себя исключительно по имени и отчеству, вероятно, найдется немного. В связи с этим представляется сомнительным основательность подтверждения авторства Петра Бориславича фрагментами летописи, где он упоминается со стороны.

Наряду с собственно летописными текстами для воссоздания летописи Мстиславова племени автор Петра Бориславича привлекает также избыточные тексты В. Н. Татищева. Споры о правомерности их использования хорошо известны. Вероятно, следует согласиться с тем, что рассмотрение любого из них в качестве источника возможно лишь после доказательства его происхождения из списков летописей, утраченных после написания «Истории Российской». Методика для этого разработана и дает достаточно надежные результаты [707] . К сожалению, в Петре Бориславиче цитаты из труда В. Н. Татищева используются без соответствующей проверки.

Примером может послужить комплекс посмертных портретов-характеристик великих князей, созданных якобы Петром Бориславичем и сохранившихся только благодаря выпискам В. Н. Татищева. Как известно, эти портреты в I и II редакциях татищевской «Истории» существенно различаются. Речь идет не просто о сокращении или, наоборот, расширении описания, что могло бы объясниться повторным обращением к одному и тому же источнику или просто редактированием текста. Изменяется (и зачастую радикально) само содержание характеристики князя. Это уже давно привело исследователей к выводу, что портреты-характеристики вышли из-под пера самого Татищева [708] .

Кроме того, у нас есть возможность проверить точность описания внешности по крайней мере одного из портретируемых. В распоряжении историков имеются результаты обследования костных останков Андрея Боголюбского сотрудниками Ленинградского рентгенологического института и документальная портретная реконструкция князя, осуществленная М. М. Герасимовым. Татищеве кий портрет Андрея Боголюбского

серьезно расходится с наблюдениями антропологов. Установлено, что князь был несколько выше среднего роста, имел очень покатый лоб, глубоко посаженные глаза с явно монголоидным разрезом и слегка волнистые волосы [710] . Следовательно, автор литературного описания, скорее всего, никогда самого Андрея Юрьевича не видел и мог судить о внешности его, в лучшем случае, по миниатюрам. Так что наиболее вероятным претендентом на авторство, по крайней мере этого портрета является сам В. Н. Татищев. Реальный Петр Бориславич, по мнению Б. А. Рыбакова, знал князя лично, видел его и беседовал с ним (с. 252). Следовательно, по крайней мере, этот портрет не принадлежит руке Петра Бориславича.

Кстати, этикетные портретные некрологические характеристики князей, аналогичные татищевским, в обилии встречаются в Ипатьевской и Лаврентьевской летописях в XIII в. Так что подобные портреты вообще не могут рассматриваться как индивидуализирующий признак стиля одного из летописцев (в нашем случае Петра Бориславича) [711] . Скорее всего, они-то и послужили поводом для создания рассматриваемых портретов.

Как бы то ни было, из фрагментов Ипатьевской летописи, а также избыточных татищевских известий и воссоздается первичный состав летописи, созданной предполагаемым Петром Бориславичем. Причем и текст летописи, и выдержки из Истории Татищева подвергаются предварительной обработке и корректировке. В частности, из летописных известий изымаются религиозные оценки (с. 238), а одни татищевские портреты восполняются за счет других (см.: с. 172–173).