Чтение онлайн

Беззубая старуха в сером шерстяном платке и чёрной кацавейке показала Александру, как пройти. По стертым осыпающимся камням он спустился в мрак склепа. Заскрипела окованная литым железом дверь. Колыхнулась от ветра лампада перед ликом господним.

Здесь в заброшенной гробнице на Васильевском кладбище таился в посту архимандрит Фотий.

– Старец молится… - грозно приложила старуха палец к губам и исчезла во мраке.

Посредине склепа, слабо освещённого лишь мерцающей лампадой да полосами света, падавшими через редкие расселины в потолке, стоял каменный гроб. В гробу с широко открытыми в пространство глазами в простой монашеской рясе лежал Фотий. Слышалось:

– Говорят третьи: то добро, что творит доброе людям. Но есть ли такое? Что добро одному, другому зло: рабу добро – его свобода, господину – рабство раба; богатому – в сохранении благ его, бедному – чтоб погиб богатый; отверженному, чтобы покорить отвергающему, чтобы не покориться; нелюбимому, чтобы полюбила его, счастливому, чтобы отвергла всех, кроме него; живущему, чтобы не умирать, рождающемуся, чтобы умерли и очистили ему место под солнцем; человеку – в гибели зверей, зверям – в гибели человека… Вот принято между людьми, что творить добро и любовь лучше, чем творить зло и ненависть. Но и это скрыто: ибо если есть возмездие, то лучше человеку себя принести в жертву, а если нет его, то лучше взять свою долю на земле… Много придумано знаний, но не придумано жизни и счастья, чтобы наполнить их. Не дольше ли всех жил Мафусаил , но и он умер; не счастливее ли всех был Иов, но его съедала скорбь.

– Странная молитва у тебя, святой отец, очень странная…- прервал царь старца, входя в полосу света и пытаясь получше рассмотреть худое с восковой желтизной лицо Фотия с глубоко посаженными пронзительными глазами под насупленными седеющими бровями. – Сразу и не поймёшь, кому больше молишься Богу или Сатане…

– Ни что не рождается из мрака и пустоты, - спокойно отвечал старец, поднимаясь из гроба, - но имеет одно начало. Если есть Бог, то всё от него, даже богохульство. В молитве – главная вещь – искренность, слова – то найдутся. В гробу живу, готов всегда и к смерти, и к воскресению из мёртвых…- объяснил Фотий, предупреждая вопрос Александра. Он внимательно изучал высокую согбенную фигуру царя в военной шинели. Помолчали.

– Исповедоваться пришёл, - сказал царь.- Показался ты, Фотий, достойный царского исповедания.

– Так ты же - сам глава русской церкви. Со времён Петра вы, цари, патриархов отменили. И церковью и миром правите… У себя и исповедуйся.

– Не юродствую отец, тошно мне.

– Постишься?

– Пощусь.

Нагнув голову царя, Фотий поставил его на колени, накрыл епитрахилью.

– Ничего не говори. Сам всё знаю. Лишь подтверждай… Ты императора Павла, отца своего, в сговоре с офицерами ради венца царского погубил?

– Грешен, батюшка…

– Ты мать свою, императрицу Марию Фёдоровну, чтобы советами не докучала, ядом извести хотел, да не получилось?

– Грешен, батюшка…

– Ты жене своей, Елизавете, с Нарышкиной, с другими гулящими бабами изменял?

– Грешен, батюшка…

– Ты победу себе над Бонапартом приписал, когда её для тебя народ русский одержал?

– Грешен, батюшка…

– Дальше не спрашиваю. Твои четыре главных греха… « Ныне отпущающе… и во веки веков…Аминь.»,- тихо запел монах. – Вставай.

На глаза царя навернулись слёзы. Он рыдал непереставая:

– Тошно мне, батюшка. Тошно. Помру в этом году, чувствую. Помру. До рождества следующего не доживу…

– Не пищи, аки щенок. Тошно оттого, что душа за преступления болит, раз; оттого, что царица с китайцем-лекарем и немцами травит тебя, как мать свою, Марию Фёдоровну, травил ты, два. Жена твоя, Елизавета Алексеевна, сама царицей быть желает. В блуде погрязла, а пример ты с Нарышкиной и другими полюбовницами показал…

Царь порывисто схватил Фотия за рясу:

– Откуда всё знаешь, старец? Ведь если клевещешь на императрицу, не сносить тебе головы…

– Проверь питие своё. Туда царица с китайцем медленный яд сыплют,- Фотий отстранил царя, - Куда уж тут клевещешь! Божественное провидение мне дадено! А потом, - Фотий прищурился,- …мальчишку - пажа, помнишь, что при убийстве отца твоего, императора Павла, присутствовал?

– Мальчишку?..- Александр напрягся,- Да, да…Мальчишка, паж… был там такой. Пален ещё умертвить его предлагал, чтоб не разболтал про преступление, а я спас…

– Ты меня тогда спас, а я тебя теперь спасу…

– Так…- царь схватил Фотия за плечи.- Мальчишка, паж… Глаза… такие же пронзительные глаза…Орлов тогда ещё называл твою фамилию…

– В миру осталась моя фамилия. Искать её не надобно.

– Орлов умер… Но жив Аракчеев, он, быть может, помнит, - продолжал шептать Александр, неотрывно, по-сумасшедшему вглядываясь в Фотия.

– Не надо замешивать Аракчеева, - в голосе монаха дрогнул металл. Я храню твои тайны и прошу не бередить мои.

Они замерли, всматриваясь друг в друга, встретившиеся почти через четверть века.

– Зачем в театр приходил? – спросил Александр.

– Чтобы предостеречь тебя приходил, - отвечал Фотий.

* * *

– Чудеснейшая прогулка! Чудеснейшая! – весело говорил Александр Павлович. – Прокатиться через весь Васильевский остров до Чёрной речки и назад… Какая прелесть! Дорогая! – Александр прижался к Елизавете.- С тех пор , как по совету Фотия, я прогнал твоего тибетского лекаря с его травами и начал питаться лесными ягодами и плодами, пить исключительно родниковую воду, Фотий стал пробовать прежде каждое моё блюда, здоровье моё значительно окрепло,- император нёс лукошко с брусникой и поочерёдно кушал ягоду за ягодой. Его веселье сдержанно поддерживал лишь Фотий. Елизавета Алексеевна и Аракчеев казались недовольными. Lise морщилась.

– Святой отец! – Аракчеев тронул за рукав Фотия.
– Я поздравляю вас с повышением. Были архимандритом, стали митрополитом. А всё благодаря государю. Он второй месяц в вас души не чает. ..

– Шура! – Николай Павлович нежно склонился к своей болезненной большеглазой жене, вздохнул. – Сегодня я опять буду вынужден не ночевать дома. Выпуск в Пажеском корпусе, Я обязан присутствовать на церемонии. Потом бал… Боюсь что придётся заночевать…

– Так второго дня был выпуск в пажеском корпусе, и ты не ночевал. Николя…

– То был выпуск в Кадетском, сердце моё. Ты опять перепутала. Я бы охотно взял тебя с собой, но знаю, твоя болезнь не переносит бессонных ночей….

– Хорошо, Николя. Делай, как знаешь. Мне всё хорошо, что хорошо тебе, - тихо, послушно сказала Александра.

– Золотце моё, - Николай сжал руку жены. – Ох, обязанности, обязанности!

Дело было весной. Лёд на Неве тронулся и сошёл. Почки на деревьях лопнули и распустились листья. Было время пикников, верховых и экипажных прогулок.