Чтение онлайн

Немилость церкви. Обвинение в колдовстве

Это не два зверя собиралися,

Не два лютые сбегалися;

Это Правда с Кривдой сходилися, Промежду собой они дрались-билися. Правду Кривда одолеть хочет. Правда Кривду переспорила,

Правда пошла на небеса,

А Кривда пошла у нас вся по земле.

Так в рукописи начинается история обвинения Тита в колдовстве, ереси и прочих «непотребных действах». В отступление от повествования нуж­но заметить, что биограф, составивший описание жизни Тита Нилова, был изрядно образованным человеком, ведь приведенные стихи являются ча­стью «Голубиной книги», содержание которой се­годня известно только специалистам-славяноведам!

Далее следует такой текст: «И они покаялись от пользования Титовым искусством и отреклись от его благого участия. И сказали, что лучше уме­реть, чем от него хоть малую помощь принять». Данную фразу, видимо, следует понимать так: крестьяне не только перестали обращаться к Титу за помощью, но и приходящим больным «отсове­товали» пользоваться услугами знахаря. Во вся­ком случае, по этому поводу написано следующее: «Никакого здоровья из его рук не нать (не надо), ибо то суть бесова, богупротивная. Чего жаждете — крепости ли тела на земле али душевного вечного покоя?» И еще: «Кабы свят муж он был, не при­стало бы ему по лесам шариться. Помолился бы, и все бы прошло».

Здесь следует снова отвлечься от рассказа о Тите Нилове, чтобы понять, почему же крестьяне стали вести себя таким образом. Колдовство не только в Европе «выжигалось каленым железом». В России середины XVII века обвинение в «ведь­миных сговорах» каралось ничуть не меньше. За­писи того времени повествуют о том, что «ведьм опускали в воду под лед, испытывали огнем (сжи­гали на кострах) и воздухом (через задний проход кузнечными мехами вдували воздух) и пр.». Обви­нение в колдовстве было тяжким преступлением, и несчастный, «подпавший под эту статью», редко оставался «живым и целым».

Как же Тит оказался в компании ведьм и кол­дунов, ведь ничего злого он не делал, а только по­могал людям? На этот счет есть следующие запи­си. Первая (как предыстория): «Любил Улиту один кузнец, и был он желанным зятем для ее отца. Свадьба Тита и Улиты не остудила его пылу, а, на­оборот, распалила. Ходил тот кузнец к Улитину отцу и говорил, как можно Тита извести, — мол, и колдун он и бесов слуга. Титов тесть тому не по­творствовал, бо его жена была в немочи, а окромя Тита никто ей не мог помочь. Но любы старосте были Кузнецовы слова, бо чаял он дочь в родимый дом вернуть». А вот и вторая запись: «А тут еще напасть случилась — волки пошли скот резать. Ста­роста пришел к Титу с просьбой, чтоб прогнал зве­рей и не дал селянам помереть с голоду». Добрый человек доверчив, потому и не представить ему, что его благодеяния могут быть истолкованы во вред ему самому или кому бы то ни было. Так и наш зна­харь — принял как руководство к действию просьбу старосты, не ожидая никакого подвоха. Почему именно к Титу, а не к охотникам или егерям обра­тились люди, тоже понятно. Как уже упоминалось, Тит, прошедший обучение у Велесовой жрицы, должен был знать тайные имена зверей и птиц (ключи), благодаря которым мог найти с ними об­щий язык. Отсюда вывод: Нилов был единствен­ным, кто мог выйти против волчьей стаи, чем и вос­пользовались кузнец и Улитин отец. И он вышел против волков. В рукописи так описывается это событие: «И встал он (Тит) на колени в чистом поле и пропел древнюю песнь (видимо, заговор). И взвы­ли волки свою звериную тоску и ушли из тех мест. И тому свидетелем был причинный дьяк (судей­ский) Аким, кто указывал дале перед святой цер­ковью, что Тит колдун». И еще есть запись, почему Нилов оказался обвиненным в колдовстве: «Ули­та с сыном собирала ягоды, а Тит — свои травы и коренья. И разошлись они в разные стороны. Ус­лыхал Тит Улитин крик о помощи. Примчался и увидел, что на его жену и сына идет медведь. И ска­зал он зверю слово заветное, и медведь ушел». Чуд­но человек понимает случившееся. Улита после этого случая ушла с ребенком в родительский дом. Неужели женщина, прожившая несколько лет под одной крышей с Титом, вдруг поверила наветам со стороны? Может, и да. Но скорее всего она просто устала от безденежья.

Отступничество самого дорогого человека Тит пережил с большим трудом. Жить ему больше не хотелось, и он не стал защищаться от обвинений. «Колдовал ли ты?» — спрашивал его дьяк. «Кол­довал», — говорил Тит. «С бесами сношался?» — спрашивал дьяк. «Сношался», — говорил Тит. За­чем же он возводил на себя такую опасную напрас­лину? Я думаю, что разрыв с Улитой стал для него самым большим несчастьем, но тем не менее он не хотел верить в предательство любимой и меч­тал о смерти, дабы не получить подтверждения тому, что она поверила в его «сатанинскую» дея­тельность. Но казни он все-таки не дождался. В разбирательство вмешалась Марфа Соковнина (сестра знаменитой боярыни Морозовой и род­ственница царя Алексея по его жене Марии Ми- лославской). «Младая боярышня выслушала дья­ка и долго смеялась. И сказала так: коли такие его дела негодными были, что ж вы, псы, только сей­час это поняли. А ведь многие из вас живы по сю пору только ему благодаря, нет ли?» Почему Мар­фа Соковнина вмешалась в суд над простым кре­стьянином, можно легко догадаться. Очевидно, и ей Тит когда-то помог. Конечно, заступничество такой сановной особы напугало и деревенского священника, и крестьян. Знахарь был оправдан и «отпущен с миром».

Но Улита все-таки не вернулась к мужу. «Сто­роной обходила его, будто бы он был зачумлен­ный». Не позволяла она и сыну общаться с Ти­том, «чтобы колдуном мальца не сделал». Можно представить, каково жилось Титу в деревне, где он стал парией. Видимо, поэтому «все чаще он ухо­дил в лес, иной раз неделями дома не появлялся». Однако больные снова стали приходить в его «гос­питаль-избу». И может быть, мало-помалу утих­ли бы слухи и примирился бы Тит с односельча­нами, если бы не кузнец, который «не давал ему проходу, задирал и обижал сильно». Почему он после ухода Улиты не оставил в покое знахаря, тоже понятно: в те времена разводов не существо­вало. Церковь имела право на «развенчание», но только в исключительных случаях: бездетность одного из супругов, принятие другой веры. Но, как правило, такие процессы проводились только для знатных людей. Кузнец же хотел не только разлу­чить Ниловых, но и жениться на Улите. Поэтому ему было нужно физически уничтожить Тита, ведь только в случае его смерти он мог достичь желан­ной цели. Обозленный неудачной попыткой с об­винением в колдовстве, он стал изобретать другие способы ликвидации знахаря. Вот что по этому поводу написано: «Задумал тот кузнец совсем злое дело. Решил он уморить кого-нибудь, чтобы об­винить в том Тита». Возникает вопрос: каким об­разом он мог это осуществить? В рукописи об этом ничего не сказано, но можно предположить, что кузнец стал действовать через пациентов Тита, например, мог подсыпать яд в лекарственные сбо­ры, которые готовил знахарь, или, убив кого-ни­будь, подбросить на место преступления принад­лежащую Нилову вещь. Но судьба подарила ему возможность избавиться от соперника, не обагрив руки кровью: умерла мать Улиты. «Долго баба мучилась от болей, пока Господь не избавил ее и не упокоил ее душу», — пишет биограф. По всей видимости, кузнец воспользовался этим случаем, потому что «поднял новую смуту против Тита и говорил, что Улитина мать умерла от яду, кото­рый был в лекарстве, данном ей знахарем. И все поверили. Тит же в то время жил в лесу и не ве­дал, что случилось».

Убийство всегда на Руси было страшным пре­ступлением, а отравление называлось еще и «под­лым делом». Как же поступили крестьяне? «Не дожидаясь Тита, учинили расправу над его домом. Не дали ему оправдаться, а словно воры пришли в ночи к дому и сожгли (избу)». Из этой записи ста­новится понятно, что односельчане только и жда­ли случая, как бы изгнать знахаря из деревни. На­верное, они не перестали думать, что Тит — кол­дун. И из-за суеверного страха, побоявшись откры­то его обвинить, выплеснули свою ненависть на его имущество. Но сожженная изба оказалась не самой большой бедой. В конце концов, имущество — дело наживное, справился бы Тит с постройкой нового дома. Тем более что вскоре стало известно, что Тит ни в чем не виноват и «много лет не пользовал Улитину мать». Самой страшной бедой стала гибель Улиты с сыном. «Долго разоряли Тита мужики и ногами топтали скарб его и посевы его огорода с корнем рвали. Но пришла Улита и сказала им, что отец много лет не позволял Титовыми травами мать лечить. Мужики поуспокоились и перестали бес­чинствовать и принялись бранить кузнеца за то, что он их заморочил (обманул). Тот же злодей схватил мальца (сына Тита и Улиты) и побежал к горяще­му дому. Улита за ними. Изба стала рушиться, и зашибло балкой горящей и кузнеца, и пацаненка, и Улиту — всех троих насмерть. И все это Тит не знал, не ведал».

Уход Тита в странствия

Почему Тит не предвидел этого страшного со­бытия, ведь он столько раз помогал посторонним людям избежать опасности, «прозревая их судь­бы»? Вот что но этому поводу написано в руко­писи: «Тот кузнец сам был злым колдуном и от­вел глаза Тита от его семьи» (то есть сделал так, чтобы Тит не мог увидеть их судьбу). Что-то мно­говато колдунов на одну деревню! Однако сле­дует снова вспомнить те времена и обычаи. То, что биограф называет кузнеца колдуном, совер­шенно не значит, что тот таковым являлся. Дело в том, что в середине XVII века крестьяне счита­ли, что кузнецы общаются с потусторонними си­лами, — ведь они не только подковывали лоша­дей, а еще и изготовляли амулеты, талисманы и обереги. Наверное, это суеверие не было чуждым и составителю рукописи о Тите Нилове, который так наивно объяснил «Титово бессилие». Мы же можем более достоверно нарисовать картину прошлого и предположить, почему на самом деле это произошло. Скорее всего, знахарь просто не мог этого увидеть, потому что дело касалось са­мых дорогих ему людей. «Чужую беду руками разведу, а свое горе — не утопишь в море» — так до сих пор говорят гадалки, ясновидящие и про­рицатели. Наверное, этому есть какое-то научное объяснение, в случае же Тита был, видимо, дру­гой мотив: он должен был «бояться посмотреть» будущее дорогих людей, ведь неизвестно, какую судьбу увидел бы он. Это предположение более вероятно, ведь Тит при всех его талантах и зна­ниях был всего-навсего средневековым крестья­нином, а значит, был подвержен и суевериям того времени.

Однако какой бы ни была причина того, что он не предугадал несчастья, смерть жены и сына ока­залась для него внезапным и очень тяжелым уда­ром: «Три дня сидел Тит на пепелище. Не плакал, не стенал, а только смотрел вдаль сухими глазами». Крестьяне, видимо, старались вывести его из оце­пенения «и воды ему несли и хлеба, но не ел и не пил он. И говорить с ним пытались, только он слов­но ничего не слышал». Даже отец Улиты приходил к нему: «И староста просил его опомниться и вер­нуться к жизни. И просил прощения и называл сво­им сыном». Тит ни на что не реагировал — так ве­лико было его горе. Далее в повести написано, что, похоронив жену и сына, «он исчез и боле его в де­ревне не видели». Наверное, он ушел ночью, и именно поэтому никто не видел его ухода. Суевер­ное же представление крестьян о Тите как о колду­не и породило мнение, что он «исчез».

Походы в ватаге Стеньки Разина

Куда пошел Тит и где надеялся обрести утеше­ние, неизвестно. Следующая запись говорит уже о том, как он пришел на Дон к казакам: «Прибился Тит к морской ватаге Стеньки Разина. И так при­шелся по душе грозному атаману, что тот и шагу без него не ступал». Здесь снова возникает вопрос: почему казаки приняли простого крестьянина в свое «свобод!юесообщество»? Из истории мы зна­ем, что в те времена многие люди бежали на Дон, но казаки не позволяли им селиться в своих стани­цах, потому что боялись «начать пахать и сеять, словно чернь, и как тягловые (то есть общинники, платящие налоги) платить подать в казну». Да и принятым в казачество людям нужно было выде­лять землю, которой у казаков в общем-то было немного. В рукописи есть запись, объясняющая это: «Сказал он (Тит) Степану, что брата его за побег со службы царской казнит смертью позорной дол­гая рука». Из истории известно, что Ивана Разина действительно повесил князь Долгорукий за само­вольное бегство казака на Дон во время войны с Речью Посполитой. Наверняка Степан был потря­сен этим предсказанием (особенно когда оно под­твердилось), потому и приблизил к себе такого цен­ного человека, как Тит Нилов, и, судя по всему, даже сделал его своим советчиком. Во всяком слу­чае, вот что пишет биограф: «И ничего Степан не делал без Титова одобрения, потому как верил в его дар и понимал, что может без совета его попасть в историю (то есть попасть в неприятную ситуа­цию)». Видимо, Титу удалось уговорить атамана реабилитировать перед царем казачье войско и «оправдать себя и сотоварищи, посрамивши басур- манов». Из истории мы знаем, что Степан действи­тельно предпринял поход против персидского шаха — за «зипунами», то есть за добычей, разгро­мил его флот и «помирился с государем», отдав царскому чиновнику Прозоровскому «многия до­бычи свои» — пушки, плененных персиян и про­чие ценности («злата и самоцветов множество»). Понятно, что за этот «подвиг» либо сам царь, либо кто-то из его фаворитов дали атаману «защитную грамоту». То есть он получил право «хранить гра­ницы» страны «любыми способами». Конечно, Ра­зин должен был быть благодарным своему совет­чику, поэтому «оделил его сверх меры и сделал ру­кою правою».

Но несчастливая судьба и в ватаге Разина не оставила Тита в покое. Из песен и легенд о «слав­ном атамане» мы знаем, что атаман взял в плен и полюбил персидскую княжну. Эта женщина сыг­рала роковую роль в жизни Степана. Вот что ска­зал ему тогда Тит: «Не в добрый час приветил ты эту одалиску (женщину, которая искусна в любви), ведь ты не магометянин и можешь быть женат толь­ко на одной». Разин действительно уже был женат на казачке Авдотье, но отказался от своего брака, сказав ей, что среди казаков бабе места нет. Исто­рия запечатлела встречу Степана и Дуни. Оскорб­ленная изменой мужа казачка приплыла в «утлом челне» в ставку Разина. Она хотела предупредить мужа о подходе царских войск к родной Степано­вой станице Черкасской, но на самом деле, види­мо, не терпелось ей высказать супругу упрек в из­мене. «Но гордое сердце не стерпело обиды, и Ав­дотья попросила показать ей разлучницу. Увидев­ши, так сказала: Ой, и дурень ты, муж мой! На тощую усатую девку меня променял! Осерчал ата­ман и отрекся от жены. Сказал, чтобы ехала к себе, а его и самое имя позабыла».