Чтение онлайн

– Жора! Лошадь тыгыдымская! Во-первых, в два раза медленней! А во-вторых - говори по делу! Мне вот это твоё "одесское радио" ... Где Боня?!

– Я и говорю, Голландия, что ты орёшь? Боня "накрылся фанеркой" и шлепает к вам по-тихому. Сам не смотрит, и себя не показывает. Мечтает. Минут через сорок долетит, прибирайтесь пока. Как-никак ещё одного твоего тёзку, "летучего голландца", на море оставляете. Там через пять часов, сыщиков, журналистов, страховщиков всяких, будет, как тараканов в студенческом общежитии. С лупой всё облазят. И потом ещё год будут о "судне без экипажа, на оживленных морских, торговых путях" в газетах рассказывать. О чудом не случившейся аварии причитать.

Мне дали тряпку, бутылку абсента, и я понесся вместе с остальными "прибирать судно".

– Жор! Ты расскажи обстоятельно про Боню, почему он "фанеркой накрылся"? Накрываются обычно гх-м ...
– ну, ты знаешь, чем - мысленно обратился я к Георгии, натирая смоченной в абсенте тряпкой возможные места грядущего обследования.

– Молодец, мальчик! Мама Жора плохого не расскажет! Ну, что тебе сказать за Боню...

"Фанеркой накрылся" - значит, летит себе таки-тихо, не отсвечивает. Как бы абстрагировался от общего информационного поля, глаза закрыл, уши захлопнул и поспешает на встречу с новенькой. Так уже было, неоднократно. Как бы тебе потактичнее объяснить... Боня официальная блядь отряда. И он не виноват. Я ему справку выписывала. Скажу больше! По настоянию Амбы, она всё никак не верила, мы его даже скурпулезно обследовали. Никакой симуляции, он действительно любит всё, что видит, без дураков. Не понял?

Знакомится с ним девушка. Он её любит. Знакомится другая. Он и эту любит. Знакомится третья. Он любит третью, понимаешь? Кто-нибудь, допустим ты, берёт его за шкирку и ставит перед первой девушкой. Он снова любит первую. Резюмируем - куда смотрит, туда и любит. На полном серьезе. Не просто трахает, а ещё и любит. Пытались изолировать, не показывать лиц противоположного пола. Не получается. Чахнет, хиреет, впадает в депрессию. Объекта, который его "закрючил", начинает недолюбливать.

В общем, неизлечим.

Чтобы эксцессов не было, провожу разъяснительную работу со всеми вновь прибывшими. Что мальчик головкой скорбный, за свои чувства не отвечает, это у него родовая травма. Акушерка, сука, не додушила. А вообще, бабы, как-то сами понимают. И наши, и гражданские. Видимо чувствуют. Хочешь - бери, пользуйся. Но! Прямо сейчас и на большее не рассчитывай. Не может оно, чудо это. Именно так устроено. Брак при изготовлении. Любовь без брака.

Я, мазнув ещё на всякий случай по кнехту, к которому вообще никто не прикасался, забрал свою ополовиненную бутылку, и пошел обратно на мостик.

В воздухе уже слышался тихий, комариный зуд - это подлетал самолет.

– Всё, Боня прорезался, садится, - сообщила Холли глуша двигатели.
– Иди на ют, отдай оба якоря. Потом поднимем, пусть дрейфует. До ночи далеко, судно по-любому обнаружат. Опасность столкновения минимальна.

Открыв карту морских течений, глубин и прочей ходовой непонятности в корабельном компьютере, она поморщилась.

– Мелковато здесь. Тридцати метров не набирается. Ничего, зато течение приличное, отнесет посудину подальше и ажур.

Посмотрев на мою физиономию, объяснила:

– Я там, из носового трюма, лебедкой Нафаню с Эриком выдернула (соответственно Нарвал и Эрликон - автоматические пушки калибром 20 и 25 мм), плюхнула за борт. Два ящика российских Ф-1, четыре "калаша" и две "эмки". Туда же. Видать Бузибы арсенал был.

Я боднул соглашающе головой и побежал на нос корабля, отдавать всё, что меня попросили.

Как раз в бытность мою на упомянутом носу, приводнилась и подчалила к борту одномоторная Цессна. Причём, надо отдать должное, сделано это было так красиво и элегантно, что не в каждом боевике увидишь. Остановившись метрах в двадцати от борта, самолет заглох. На поплавок выскочил наш сиреневый Боня в шортах и гавайской рубашке. Одним движением сграбастал тоненький, метательный линек, с грузом на конце, и ловко метнул мне прямо в руки.

"Ларек! Что ты на Боню напраслину возводила!? "Ни петь, ни рисовать!", - попенял я Лоредене, закрепляя уже подтянутый трос на корабельный кнехт.
– Абсолютно нормальный, адекватный парень. Ловкий мэн".

"Я говорила об ОБЫЧНОМ состоянии. Он сейчас в таком стрессе, как если бы тебя паровоз переехал. Трусит по страшному. Он мне однажды говорил, успокойся, не в постели, я Боню не "пробовала", мы с ним "подружки".

Так вот, ему как-то старая цыганка сказала:

– А что тебе гадать? Не угадаешь. Твоя судьба - химера".

Я пожал оказавшуюся неожиданно крепкой руку, поднявшегося на борт, и мы пошли с ним в нашу каюту. Там уже собрались все члены группы, вместе с сумками. Бонифаций шел чуть впереди меня. Вот, что я увидел.

Мы только полузашли в выломанную дверь, как Боня тихо вздохнул и мешком осел в обмороке. Всё это отметилось каким-то боковым зрением. Я во все глаза смотрел на Химеру.

– Ой, Бона...
– сказала она, глядя на поверженного дважды "бегуна по небу".

И столько в этом "Бона" было детской радости, света, радостного изумления, какой-то всепоглощающей любви... Женской, одновременно материнской, небесной, чудесной, не знаю какой... Я даже обнаружил, что у меня в носу пощипывает.

Она каким-то непонятным движением "перетекла" в наш угол, села в свою нечеловеческую позу, положила Бонину голову себе на колени. И прицеловывая, что-то мыча, бормоча, может напевая... Нет, неправильно, не хватает у меня слов... Скорее уж это напоминало мурлыканье умиротворенной, счастливой кошки. А Боня... тихонько спал, по-домашнему посапывая. У него, даже у спящего, было выражение лица, как у долго шагавшего и достигшего своей цели человека. Хлебопашца, хорошо сделавшего своё дело. Воина, победившего в долгой и затяжной битве. Выражение счастья.

Глаза у Химеры снова стали огромными, "мультяшными" и светились. Никогда не знал, что существует черный свет. Оказывается, бывает.

– Он сейчас очнется. Он устал. Проснется отдохнувшим и выздоровевшим - улыбнулась Хима, почти, как нормальная девушка.

"Ему сорок, ей семнадцать. У меня такое ощущение, что она старше его, как минимум на сотню лет. А то и больше..." - прошептала мне в голову Жора.

Мы улетели с корабля. Боню, Гейша из-за штурвала выгнала. Они с Химой уселись на задних креслах восьмиместного салона, прижались, и что-то бесконечно друг другу рассказывали. Не произнося не слова. Мне кажется даже не мысленными образами, как мастаки разговаривать здесь все. А просто, глазами, душой, всей своей сущностью.

Долетели до Таррагоны, там нас встретил Вжик. Классный, седой Пилот. Сперва хотел рявкнуть за что-то на Боню, но посмотрел в глаза Химе и сказал:

– Ты права. Он действительно хороший. Береги его, счастья вам, ребята.