Чтение онлайн

Спрашивал, загибая пальцы: «Дрова на всю зиму – надо?»

И сам отвечал: «Надо!»

«Новый парик – надо?»

Отвечал: «Надо».

Опять же, книги ученые.

– То-то ученость проглядывает! – указывал немец на дыру в кафтане.

– Да нет, то не ученость, то моя глупость заглядывает, – обижался Якунька.

И на всякий случай переводил разговор на маленького черного ефиопа:

– Наверное, большой преступник был? Вон как ухо неровно подрезано. Ведь каких только страшных гнусностей не наколобродит такое вот небольшое черное существо. Души у него точно нет. Это виду. Язычник. Это я, – умно жаловался, – как тот Аристотель, учусь отвечать на любые, даже каверзные вопросы.

– Майн Гатт! – вел свое немец.

(А Якуньке слышалось: «Мой гад!»)

– Одного человека привязали к брашпилю. – Немца тоже мучили добрые воспоминания. – Потом закидали пустыми бутылками, весь порезался…

Якунька изумленно млел. Это какого такого одного человека?

Он про Аристотеля да про высокие материи, а немец: человека – бутылками.

От смущения лез рукой за пазуху – предлагал немцу пробирные весы. Украл по дороге. Одноногий предложение отклонял, но Аххарги-ю, сканируя неглубокое сознание дьяка, натыкался на новую необычную мысль: получив за украденное немного денег, мечтал дьяк, в ближайшем времени изобрести бы что-то такое, чтобы сам князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский ахнул и доложил молодому царю. Изумить, скажем, зажигательным инструментом – катоптрикодиоптрическим.

Это еще не разум, считал Аххарги-ю. Это еще только смутные затемнения примитивного первичного сознания, не больше. Но отчетливо видел, что все-таки некоторой печалью отмечено такое неожиданное дерзновение дьяка. Вот только не тяготило его сознание одиночества во Вселенной. Киты, отлежав бока, тяжело ворочались под плоской землей в океане, трясли на столе посуду, дьяку и это было нипочем. Он, наверное, скоро драться начнет, верно угадывал Аххарги-ю. А потом обязательно украдет что-нибудь.

«Вся кипящая похоть в лице ее зрилась…»

Так шептал, а сам все равно думал про карельскую дуру прачку.

Стишок Якунька сочинил, наблюдая за военным немцем и бледной польской княжной, поселенной с отцом в том же посольском дворе. Со времен путешествия по России чувствовал, что ефиоп не просто так находится при одноногом – они как-то особо связаны. Втайне дивился вечной невозмутимости немца. Смотрел, как вечерами с одного балкончика тот переходил на другой. Стоял, упершись в пол деревянной ногой, а бледная княжна на другом балкончике всем телом прижималась к холодному камню стен, будто никого не видит.

А глаза – бесстыжие.

У немца водянистые, а у нее – бесстыжие.

Как бы не замечали друг друга, но дьяк чувствовал что-то такое.

Даже не удивился, услышав однажды ночью тихие голоса за стеной, ласковый шепот. Видно, не беден военный немец, подумал, если в такое ночное время может шептаться с польской княжной. А вот княжна бедна. Пан отец не просто так привез ее к московитам. Надеется, наверное, на щедрый дар судьбы, не догадывается про нынешнее дорожное амурное приключение дочери. Как бы нечаянно… мало ли куда идет… ну, вот в нужник, может… проходя мимо комнаты военного немца, Якунька будто случайно чуть толкнул дверь…

А дверь оказалась не запертой.

Заглянул глубже, там лампадка светится.

Немало изумился: почему стоны за стеной, почему ласковый шепот, если немец вон спит, в постели под лоскутным одеялом дышит?

Побежал обратно – к себе. Прильнул к стене плоским опытным ухом.

Ну, точно шепот! Ну, точно, настоящие стоны! Да что же это такое? Немедленно вернулся к незапертым дверям – спит, спит немец. В свете лампадки видно: у кровати нагло поставлена деревянная нога. Растерянный, побежал обратно: слышен, слышен шепот за стеной, княжна сладко стонет в ответе. Ну, как так? От досады крестным знамением смахнул мелкого бесенка, выглянувшего из-под оконного карниза. Да так ловко его смахнул, что с небес донеслось сладостное: «Ага!»

Стал следить.

Сострадал за чужого отца.

Вот привез пан отец ко двору чистую дочку. Имел явный умысел породниться с каким русским князем или боярином. Известно, у русских добра немерено, горшков с золотом закопано по подклетям уйма!

Следующей ночью Якунька вообще чуть с ума не сдернулся.

Все молитвы забыл от увиденного. Одна только молитва крутилась в голове: от укушения гада. Ее и повторял, верил, что Господь правильно поймет. Сам видел собственными глазами, как из комнаты польской княжны под самое утро на одной ноге, как грач, выпрыгнул военный немец. Кафтан, как на лешем, запахнут левой стороной наверх. Без парика, бритый. «Мой гад!» Как понять? Ведь в то же самое время тот же самый сердитый немец крепко спал на кровати.

Как же так? С одной стороны – спит, с другой – заставляет княжну стонать.

Прибежав к себе, Якунька опять приник к стене опытным плоским ухом. Ой, я с ума сойду! Из комнаты княжны опять неслись сладкие стоны. Будто там военных немцев полно. И все шепчут, разгорячась.

А княжна утром – бледная.

Милые линялые голубые глазки.

«Коров доить не умеем?» – подкатился к ней.

По казенной должности имел право задавать всякие вопросы. Ведь не дурнине учил. Но княжна поняла по-своему, даже покраснела. Видно было, что добродетель ее щедро ослаблена пороком. Разозлясь, хотел заподозрить княжну в шпионаже, крикнуть слово и дело, но вовремя одумался. Поручил девке из польской прислуги за небольшие деньги подробно докладывать всякое тайное из жизни госпожи.

И так оказалось, что девка эта сама каждую ночь слышит те же самые сладостные стоны, завидует, видя стонущую княжну. Но рядом-то никого! То есть совсем никого рядом с княжной в постели! Хитрым образом поддакивала княжне, делала умильные глазки, наконец, княжна по секрету призналась, что каждую ночь видит особенные прельстительные сны. Ну… будто каждую ночь… ну, спит она во сне с тем военным немцем…

«С одноногим?» – ужаснулась девка.

«А он от того хуже?» – покраснела княжна.

И все бы хорошо, да осенью старый пан отец, представляя дочку, в царевом присутствии имел смелость неумеренно похвалить ее чудесную чистоту. Молодой царь не дослушал, рассмеялся: «Да и сам вижу. Пусть рожает. Подарит нам сына, запишем в гвардию».

Пан оглянулся: ему ли такое говорят?

Призванная к ответу, не застегнутая, с тугим животиком и так густо набеленная, будто лицо обсыпали мукой, дочка призналась-таки в чудесном чуде: вот снился-снился ей военный немец, она и понесла. На Библии клялась, что ничего другого с немцем не было, только сны. Несчастный отец и готов был смириться с чудом, но больно уж весомо тяжелела княжна.

Пришлось рожать.

Подругам и девкам повторяла – чудо.

Все кивали согласно, но жгли изучающими взглядами, ждали: в кого малыш?

В Кракове, куда княжна вернулась, прогнанная отцом, в бедном пронизанном сквозняками замке постоянно играла нежная музыка. Княжна часто плакала и раскаивалась. Ничего не могла понять. Не знала ведь, что и сам немец не подозревает того, что в жилистом его теле, забывшемся в крепком сне, как в некоем волшебном костюме, навещал жаждущую польскую княжну сам Аххарги-ю, неимоверно усиленный сущностью-тен, так счастливо найденной в далеком мертвом городе. Княжна закидывала руки, ноги, стонала. Просыпалась от сладости. Казалось, на самом деле наклоняется над нею военный немец, шепчет всякое. Правда, сам Аххарги-ю этот шепот считал бессознательным. Не было в нем смысла. Ведь люди всегда начинают с приятного цвета лица, а заканчивают непристойностью.