Чтение онлайн

– Крейзи, – тихо сказала Фанни и, нагнув его голову, поцеловала в лоб – по-матерински, с сердцем, исполненным жалостью, которой она от себя не ожидала.

Из дневниковой записи великого князя мы знаем, каким трогательным было его прощание с подчиненными.

«Я любил их ужасно и был за то награжден непередаваемо... Я, сильно взволнованный, сказал солдатам, что должен ехать в Хиву по воле Государя, что мне очень тяжело расставаться с родным полком, к которому привязался как к семейству и т. д.

Обнявши вахмистра и проходя в последний раз по фронту, я заметил на многих глазах слезы. Это меня гораздо больше тронуло, нежели образ, написанный Неффом (модный в те годы живописец. – Л.Т.) и подаренный офицерами полка. Да и полюбил я солдат гораздо больше, чем офицеров, так оно и понятно».

Перед отъездом великий князь положил перед Фанни большой плоский футляр. Когда она открыла его, то увидела утопавшие в темно-синем бархате бриллиантовые украшения: серьги, ожерелье, кольцо и браслет.

– Всякое может случиться, – довольный произведенным эффектом, сказал Никола. – Даже заложив это, ты можешь получить хорошую сумму. А если продать... Впрочем, этого бы мне не хотелось. Мало ли что, пусть у тебя останется обо мне память. Да! Вот еще что...

Никола протянул Фанни бумагу с вензелем императорского дома и печатями возле размашистой росписи великого князя. Это было завещание на имя мисс Фанни Лир, в котором Никола назначил ей содержание в размере 100 тысяч рублей.

Насколько большой была эта сумма, видно хотя бы из того, что собственный доход великого князя от принадлежавших ему уделов составлял около 200 тысяч.

Проводив Николу, Фанни оказалась во власти мыслей, знакомых тем, для кого вчерашний благополучный день неожиданно сменился ощущением близкой опасности. Теперь она хорошо понимала, как неразумно они жили с Николой. Сколько драгоценных мгновений, из которых легко сложить не только дни, а недели, потрачено на глупые размолвки. Вздорность и безжалостность, нетерпение и обыкновенная злость – вот их причина. Врали себе, что это от любви, а всем правил эгоизм. Как стыдно было вспоминать отвратительные сцены, которые они устраивали друг другу. Как обидно было сознавать, сколько счастливых часов обменяли на бесполезное выяснение отношений, когда каждый стремился побольнее уязвить другого и, достигнув цели, радовался и торжествовал. Боже, неужели они способны были впасть в такое безумие?

...Один день сменялся другим. Поначалу Фанни пребывала в угнетенном состоянии духа. Но мало-помалу овладела собой – пошла размеренная, тихая жизнь. Фанни опасалась дать малейший повод для того, чтобы Николаю о ней написали какую-нибудь гадость. С петербургскими друзьями виделась в основном в театре, к себе никого не приглашала и очень редко выезжала в гости. В таких случаях она неизменно брала с собой Жозефину, которая последнее время скверно себя чувствовала и просила отпустить ее на родину. Врачи, которых пригласила Фанни, покачивали головой и утверждали, что с петербургским климатом организм француженки не справится. Но теперь, с отъездом его высочества, к которому, несмотря ни на что, Жозефина прониклась симпатией, не желая оставлять Фанни одну, она не хотела и говорить об отъезде.

Каждый день начинался с чтения газет. В первую очередь отыскивались сводки из театра военных действий. Как всегда это бывает, сквозь бодрые отчеты, нет-нет да и просачивались сведения, от которых Фанни холодела: писали, что каждый, будь то солдат или офицер, больше смерти боится попасться в плен. Тогда мучительная казнь неминуема. Находили трупы наших солдат с отрезанными по плечи головами.

Фанни успокаивала себя тем, что, наверное, у тамошнего военного начальства будет особое отношение к Николаю как к представителю императорского дома и в опасные сражения его не пошлют. «Беспокойный, честолюбивый, он сам пойдет, – через минуту думала она. – Первым кинется в пекло, чтоб не ударить в грязь лицом. Ведь за ним всегда наблюдают завистники, готовые из любого промаха раздуть историю».

Никола писал Фанни каждый день. «У меня уже было несколько встреч с неприятелем. Вчера был великий день: мы дали сражение. Неприятель хотел отрезать нас от Аму-дарьи, чтобы мы погибли от утомления и жажды в песках... Они окружили нас со всех сторон в 12 верстах от реки и с дикими воплями бросились на наших стрелков. Самые смелые приближались к ним на 40 шагов и стреляли. Я видел ясно, как некоторые из них падали убитые. Раненых они не покидали, но, подскакав к ним во весь опор, клали их на свои седла и увозили. Не правда ли, как это благородно? Но видеть убитых ужасно».

Она так привыкла читать строчки с кое-где прилипшими песчинками, что, когда вдруг письма день-другой не было, начиналась настоящая паника. Неожиданно, как от толчка, просыпаясь среди ночи, Фанни думала: «там» что-то случилось, это Никола своей мыслью о ней подает о себе весть. Какую? Безответные вопросы перемежались с воспоминанием о страшном сне Николая, когда ему приснилась собственная гибель. А эти мысли о несчастливой звезде, под которой он рожден?

Фанни подымалась с постели, зная, что все равно не уснет, и садилась писать. Старалась писать по-русски, но выходило плохо. Сбиваясь с одного языка на другой, признавалась, что разлука и страх за него заставили ее по-другому посмотреть на их отношения, что и пугает, и радует ее. Все, что она хочет сказать ему, укладывается в короткую фразу: она ждет его. Она почувствовала себя женщиной, которая способна ждать...

Не туркмены с их ружьями и острыми саблями являлись главным противником русского войска, а природа. Это был не первый поход на беспокойную Хиву, и великий князь много узнал от бывалых людей. Зимой тут бушевали ветры, которые заметали снегом, вымораживали целые караваны, летом страшные муки приносили жара и засуха. То и дело вспыхивали эпидемии. Тиф, малярия, цинга выкашивали войско едва ли не успешнее неприятеля. Туркмены, прекрасно знавшие местность и расположение колодцев, налетали всегда неожиданно и стремительно.

...Тяжело вытаскивая ноги, вязнувшие в песке, друг за другом шла вереница солдат в белых надзатыльниках. Эти куски белой материи под фуражкой немного защищали от солнечных ударов при пятидесятиградусной жаре. Но перед пыткой жаждой все были беззащитны. Она ставила людей на грань сумасшествия.

Казаки великого князя уж на что люди выносливые, но и их силы были на исходе. На одной из лошадей с ехавшим бок о бок сотоварищем покачивался в седле связанный есаул Прокопенко. Время от времени он заливался визгливым смехом, да так, что в его по-детски голубых глазах показывались слезы. Есаул стряхивал их, мотая головой. Все уж не чаяли, как поскорее довезти тронувшегося умом беднягу до лагеря, чтобы передать лекарям, – слишком уж действовал на нервы, и без того натянутые до предела, этот безумный смех.

Тяжелое впечатление произвело на весь офицерский состав и самоубийство однофамильца великого князя, военного инженера Романова. В посмертной записке он признавался, что «не может пережить овладевшей им тоски в степи, а потому прощается с семьей и кладет конец этой пытке».

Дорогу к Хиве, куда двигались одновременно два русских отряда, то и дело преграждали туркмены-конники. Их отряды вырастали как из-под земли, легкие, маневренные, взвинченные яростью против чужаков. Никола писал Фанни, что это были смелые, чрезвычайно искусные наездники на превосходных лошадях, со знаменами, ружьями, саблями.