Чтение онлайн

Лагоденко «оторвал» матроскую чечетку. (Трифонов, Студенты, 200) [36].

Рельефным изображением того, как «…живая речь советской детворы, юношей и девушек засорялась всяким языковым мусором, отвратительными «блатными» словечками и пр.» (В. Викторов, «Язык великого народа», Комсомольская Правда, 16 окт. 1937), могут служить и два приводимых ниже поэтических текста. Последний из них, пародийный, ярко показывает, как «блатная музыка» опошляла даже любовь. Эти стихи приписывались В. Лебедеву-Кумачу, но так ли это, авторам данной работы, несмотря на их старания, установить не удалось, ибо они видели оба эти текста только в списках, с незначительными вариациями.

ВДВОЕМ С ЛЮБИМОЙ

Как день хорош; как ярко солнце светит,

Как хорошо итти вдвоем с тобой…

Вести беседы обо всем на свете

И пить душистый воздух голубой.

Медовый воздух… Им нельзя напиться,

Но может закружиться голова,

И сердце хочет вылететь, как птица,

И губы шепчут нежные слова…

Любимая, хорошая, родная…

Не знаю, как еще назвать тебя…

Весь ласковый словарь припоминаю,

Смеясь, и заикаясь, и любя.

Да что слова! У лучшего поэта

Для милых глаз едва хватает слов.

От кончика ботинок до берета

Я нежностью одеть тебя готов.

Так мы идем. И зелень полевая

Ромашками нам радует глаза,

А в воздухе, как-будто неживая,

Стеклянная повисла стрекоза.

«Счастливые часов не наблюдают» -

Пускай зовут нас в город поезда,

Сегодня двое в город опоздают,

Об этом знает первая звезда.

Ядрена вошь, как крепко солнце шпарит!

Лазурь небес до чортиков светла.

Как хорошо с тобою топать в паре,

Бузу тереть и заправлять вола.

А воздух, гад, с катушек сбить ловчится,

И вся горит в запарке голова,

И сердце начинает колбаситься,

И поневоле треплешься, братва.

Гадюка, заводная, мировая,

Девчоночка, с присыпкой на большой,

Я от муры любовной изнываю,

Я влип, как сволочь, телом и душой.

Что говорить! Я влез с тобой в бутылку,

Засыпался до самых до волос.

Девчоночка, во всю мою любилку,

Люблю тебя от клифта до колес.

Мы топаем. Жарища как в мартенке,

И на полях шикарная буза.

Туда ее в крыло, и в хвост, и в зенки,

На солнышке психует стрекоза.

«Фартовые не смотрят на бимбрасы» -

Пропустим на-фить все мы поезда.

С тобой всю ночь готов точить я лясы,

Когда на стреме рыжая звезда.

В. Дыховичный и М. Слободской также высмеивают в сатирическом стихотворении «Боря Н.» молодого рабочего парня, изукрасившего всё свое тело замысловатой татуировкой, а речь – вульгарными словечками:

…Язык не иностранный,

Но все же очень странный,

У Бори нет словечка простого за душой.

Не скажет он «Пройдемся…»,

А скажет «Прошвырнемся…»,

Не скажет «Хорошо, мол»,

а скажет: «На большой!»

Он на язык дикарский, жаргонно-тарабарский,

Так переводит фразу: «Я завтра позвоню» -

«До вас я утром звякну,

Не звякну – в полдень брякну,

А нет, так перебрякну,

дозвякаюсь на дню».

(Крокодил, № 35, 20 дек. 1950).

Однако, подобная лексика присуща не только «Боре Н.», которого авторы стараются подать, как некоторое исключение. Так, коммунист – дежурный по райкому партии в романе Вс. Кочетова «Под небом родины» (Звезда, № 11, 1950) тоже предлагает посетителю:

Вот телефон, брякните ему.

Даже говоря о Любе Шевцовой, героине краснодонской подпольной антинемецкой организации, А. Фадеев воссоздает ее лексикон, в который вкраплены такие же арготизмы:

Любка… всё тащила Сергея в кино или «прошвырнуться» по Ленинской. (Молодая Гвардия, 200).

Влиятельный советский критик А. Тарасенков подчеркивает, что язык героев В. Катаева в романе «За власть Советов» (даже старых большевиков) «засорен хулиганскими оборотами и так называемыми одессизмами». Впрочем, это и неудивительно, ибо в данном случае действие романа происходит в Одессе, но в той же статье «За богатство и чистоту русского литературного языка», помещенной в «Новом Мире» № 2 за 1951 год и являющейся откликом на знаменитую дискуссию о языке и, в частности, на статью Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», Тарасенков говорит:

«Особенно много вреда развитию советской литературы нанесла в области языка и так называемая южно-русская школа. Целая группа писателей в течение долгих лет культивировала в литературе так называемый одесский жаргон, представляющий собой крайнюю степень уродства и искажения русского языка. Первый начал эту разрушительную работу Бабель… но разве в «Интервенции» Л. Славина, в произведениях И. Ильфа и Е. Петрова, в стихах того же И. Сельвинского мы не найдем сколько угодно примеров этого уродливого языка? До последнего времени сохранили живучесть эти тенденции.

…Всё еще находятся писатели, которые склонны к засорению своей речи уродливыми выражениями и словечками, почерпнутыми из воровского, жаргона, из рыночной лексики.

…Вот примеры из языка Л. Кассиля, писателя, пишущего для детей: «сопля задушевная», «плювай пожидче», «штаб меня на этот вопрос щупал», «а по ха не хо?», «без таланта и вошь не накарябаешь», «еще поживем, труба-барабан», «чорт знает, гроб и свечи», «молчи, закройсь», «от банки не отдирайся, хвостом не плюхай» (стр. 214).

Действительно, несмотря на ведущуюся борьбу, зло слишком глубоко въелось в язык. Об этом свидетельствует и фельетон некоего Г. Шапошникова – «Как Николай Петрович сделался критиком», помещенный в «Крокодиле» № 15, от 30 мая 1950 года:

«За обедом, покончив со сладкими пирожками, Федя во всеуслышание объявил:

– А вчера в шестом «Б» ребята настоящий шухер устроили!

– Что за выражения?… Кажется, пора тебе говорить уже культурно? – строго заметил Николай Петрович, Федин папа, и укоризненно покачал головой.