Чтение онлайн

Когда 12 августа 1903 года наместником на Дальнем Востоке был назначен Е. И. Алексеев (1843–1917), российский император «передал всю власть, касающуюся военной политики и дипломатии в Тихоокеанском регионе, в руки главного противника компромиссов» [Schimmelpennick van der Оуе 2005: 39]. Несмотря на то что Япония подавала агрессивные сигналы, до 1903 года она пыталась вести с Россией переговоры. Но российский император и его правительство не воспринимали Японию в этой ситуации как равную, отвечали на ее запросы и ноты с задержкой и просто проигнорировали угрозу, поэтому 4 февраля 1904 года правительство Японии официально решило объявить России войну [39] . Это решение подкреплялось растущим страхом перед российской империалистической политикой по отношению к Корее, которому способствовала группа политических авантюристов и противников компромиссов – «безобразовская клика». С 1898 года в районе вдоль реки Ялу на границе с Кореей группа под руководством друга императора А. М. Безобразова (1853–1931) [40] приобретала концессии на эксплуатацию леса площадью 5000 квадратных километров. Спустя пять лет Безобразов начал вырубку леса. Он также хотел построить железную дорогу до Сеула. Эти действия мгновенно привели к усилению антагонизма между Японией и Россией, а небольшой спор на севере Кореи способствовал росту влияния партии войны в Японии [41] . В декабре 1903 года военная делегация Германии в Китае составила доклад о плацдарме России в Корее, в котором было сказано следующее: «…говорят, что Россия покупает новые территории вокруг арендованной земли и действует достаточно агрессивно. Они ведут себя на левом берегу Ялу как хозяева» [42] . Если Витте и министр иностранных дел В. Н. Дамсдорф (1845–1907) старались избегать конфликтов в Корее, то император поддерживал Безобразова и его амбициозные планы. Так продолжалось до марта 1903 года, когда два министра уговорили Николя II отозвать авантюриста от корейской границы. Но нанесенный ущерб уже невозможно было исправить [Lukoianov 2005: 79–83]. Корея ответила России отказом на требование территории, но «русские проигнорировали законы, пересекли границу и начали строить здания, крепости, казармы и военные сооружения, в том числе телеграфные линии» [Nish 2005а: 57], и эти действия стали прямой угрозой для Японии.

Однако император и Алексеев не были способы или не хотели признать опасность, они даже не пытались вести переговоры с Японией, чтобы смягчить нарастающую враждебность. Японская идея обмена сферами влияния в Корее и Маньчжурии (Man-Kan kokan), многократно предлагавшаяся начиная с 1896 года, даже не рассматривалась [Schimmelpennick van der Оуе 2005: 39–40]. В то время как Россия рассматривала Корею как территорию с возможностью выхода к более теплым водам, Японией Корейский полуостров воспринимался как эксклюзивная сфера влияния, которая могла бы обеспечить геостратегическую безопасность, экономический рост (с учетом экспорта в будущем) и пространство для эмигрантов, направляющихся в континентальную Азию [Der Russisch-Japanische Krieg 1904: 1]. Россия в 1901 году полностью проигнорировала предложение об разделе сфер влияния, с которым Ито приезжал в Санкт-Петербург, и оставалась непреклонна до самого начала войны в 1904 году [43] .

Ситуация в Маньчжурии повлияла на действия США, которые предпочитали вести в регионе политику открытых дверей. Это уверило Японию в том, что США не будет вмешиваться в войну с Россией. Немецкий посол в Санкт-Петербурге Фридрих Иоганн фон Альвенслебен (1836–1913) уже в декабре был проинформирован японским военным атташе о том, что Япония намерена перемещать войска в Корею, чтобы атаковать Россию на континенте [44] , но российский император и наместник Алексеев не признавали угрозу, несмотря на то что правительство Японии неофициально приняло резолюцию, согласно которой решения корейского вопроса было бы достаточно для отказа от войны [Kato 2007:101]. В случае отказа России от решения этого вопроса Япония собиралась начать войну как можно скорее, поскольку считалось, что лучшим временем для начала кампании была бы весна [45] . Военный атташе Германии в Токио Гюнтер фон Этцель (1862–1948) в докладе в ноябре 1903 года говорит о том, что время идет и японские военные начинают нервничать: «Настроение понятно, поскольку в японском офицерском корпусе осознают, что баланс военных сил может сместиться и Япония потеряет преимущество, если переговоры затянутся. Россия значительно увеличила свое военное присутствие за 8 месяцев кризиса» [46] . В феврале 1904 года Япония наконец разорвала дипломатические отношения с Россией и ее посол покинул Санкт-Петербург. В тот же день флот под командой адмирала Того Хэйхатиро (1848–1934) покинул Сасебо, чтобы начать войну, которая представлялась для Японии неизбежной.

Атака Японии на российский флот в Порт-Артуре шокировала правительство и общественность Российской империи и ударила по боевому духу солдат и моряков ее военно-морских сил. Это было начало войны, в которой «мечты России о судьбах Азии превратились в кошмар военного поражения и революции» [Schimmelpennick van der Оуе 2005: 26]. С самого начала стало понятно, что война будет состоять из совместных операций на суше и на море, поскольку Япония переместила войска и ресурсы с островов на поля сражений на континенте. Военные стратеги стран Восточной Азии отдавали предпочтение идее превентивной атаки, дававшей преимущество на начальной фазе войны [Spance 2004: 9-10]. Во всем мире атака на Порт-Артур рассматривалась как «вопрос тактической смекалки» [Bellivaire 2007: 129], тем более что Россия упорно отказывалась принимать предложения Японии по мирному урегулированию конфликта и не хотела пересматривать свою позицию касательно политики открытых дверей в Маньчжурии. С началом войны в обеих странах появились патриотическая поддержка и волны национализма, поскольку провоенные лоббисты навязывали простым людям положительное восприятие славной войны [Bartlett 2008:8; Shimazu 2008: 36–37]. Сакураи описывает чувства простых солдат во время мобилизации: «При этом известии мы, японские солдаты, возликовали: наконец, настала так долго ожидаемая минута отмщения. <…> Мы ждали приказа о нашей мобилизации с трепетной надеждой, как землепашец ждет благодатного дождя во время засухи» [Сакураи 1909: 8–9].

Действия Японии противоречили существовавшему международному праву, поскольку она начала войну без предупреждения, кроме того, ею был нарушен нейтралитет Кореи. Однако международное сообщество это проигнорировало, главным образом потому, что Великобритания и США были на стороне слабой Японии [Howland 2011: 59–65] [47] . В среде японской интеллигенции эти действия признавали правильными, поскольку Россия отказалась следовать международному праву, не желая выводить войска из Маньчжурии, тем самым заявив о непризнании политики открытых дверей в регионе, о которой договорилось мировое сообщество во главе с США и Великобританией [Kato 2005:34–75; Окамото 2003: 612–627]. Такой взгляд был полностью принят великими державами, которые официально легитимизировали действия Японии [Rey 1906:]. Критические комментарии, как, например, опубликованные в «Miinchner Neueste Nachrichten» в Баварии (Германия), выглядели неубедительно:

Вне зависимости от того, чей взгляд казался публике более убедительным, несколько недель после неожиданной атаки прошли довольно спокойно. Гюнтер фон Этцель доложил о японской мобилизации и дальнейших приготовлениях к войне в середине марта 1904 года:

В то же время немецкий атташе добавил:

Тем временем Китай объявил о своем нейтралитете [Guodong 2014: 15–36], однако впоследствии препятствовал попыткам японцев воспользоваться Амоем в качестве военно-морской базы против России, которая была необходима Японии для поддержания господства в море до организации надежной линии морских поставок [51] . Несмотря на нейтралитет Китая – очевидно, исключая Маньчжурию, на территории которой происходили сражения, – его население было сильно вовлечено в войну, так как Япония и Россия использовали китайцев в зоне военных действий в качестве шпионов [Wolff 2005: 327–328]. Сама война состояла как из наземных, так и из морских сражений, что создавало воюющим странам проблемы сразу по нескольким направлениями. Однако казалось, что политические и военные лидеры России проигнорировали значение этого конфликта и недооценили требуемый объем подготовки к нему, что вызвало обвинения в излишней самоуверенности [52] .

Командование в Маньчжурии принял А. Н. Куропаткин (1848–1925). До войны он выступал против «безобразовской клики», а после начала боевых действий выбрал скорее оборонительную тактику борьбы с японцами. Алексеев же намеревался защищать Порт-Артур и продолжать обороняться в море [Семёнов 2008: 52; Steinberg 2005: ПО]. Однако Куропаткин помнил о том, что русской армии потребуется от пяти до семи месяцев на полное развертывание сил на полях сражений Восточной Азии, поскольку Транссибирская магистраль была одноколейной, кроме того, войскам предстояло преодолевать Байкал [Der Rus-sisch-Japanische Krieg 1904:64] [53] . Русский адмирал высказал туже обеспокоенность морскому атташе Паулю Хинце (1864–1941):

Конец ознакомительного фрагмента.