Чтение онлайн

Я поднялся с трудом, болели все мышцы, першило в горле и было очень сухо во рту. Где-то за трибуной я начал разминаться и постепенно стал приходить в себя; спустя час после выстрела стартера я бежал среди остальных участников легко, раскованно, не прилагая больших усилий. Через несколько десятков метров я почувствовал, что мне тяжело бежать, мышцы заупрямились и не слушались меня. Но ощущение это было уже мне знакомо, к тому же оно не было таким острым, как в первый раз. Мне даже стало нравиться это мучение: во что бы то ни стало преодолеть это испытание, эту мертвую точку, из-за которой большинство участников сходят с дистанции. Я знал, что преодолею эту мертвую точку, замедлил немного бег, напрягся и сжал челюсти. Пробежав 400 метров, я был среди последних, но, почувствовав себя лучше, шаг за шагом покрыл расстояние, отделявшее меня от группы лидеров. Оставалось метров сто пятьдесят; и снова волна радости подхватила меня, я чувствовал необычайную легкость, рванулся и очутился первым. Но оказалось, что я переоценил свои силы, на последних метрах снова начал хватать воздух ртом. Обогнал меня высокий, стройный блондин; никогда не забуду, как он легко, безразлично пробежал мимо меня и пересек линию финиша на какую-то долю секунды раньше. Все же я занял второе место: опять «сюрприз», опять поздравления, и сразу после забега, и потом, в гимназии. Обо мне писали в газетах, в спортивных обзорах, разумеется. Но на отца с матерью вся эта шумиха не произвела впечатления. Отец сказал: «Значения этому тебе придавать не стоит…» Я и не придавал значения, во всяком случае, не хвастался.

Через две недели в Бухаресте в финальных соревнованиях я пришел четвертым на дистанции 800 метров, после того что на протяжении всего забега был первым. Но не надо забывать, что мои соперники тренировались много лет, поэтому моя неудача не очень-то меня огорчила.

Закончив гимназию и готовясь к экзаменам в университет, я умудрялся выкраивать время и бегал, как в детстве, вдоль речушки. Меня больше не волновало, смотрит на меня кто-нибудь или нет: я знал, что буду великим чемпионом.

* * *

Третью неделю я систематически тренировался по вторникам и пятницам на университетском стадионе. В группе нас было с десяток ребят, мы едва успели познакомиться, но никто ни с кем не подружился. Наоборот, между нами чувствовался явный холодок: каждый видел в другом конкурента в предстоящих отборочных соревнованиях, о которых объявил тренер, и двое или трое из нас должны были после них попасть в перспективную группу. А это сулило немало благ: усиленное питание в специальной столовой, спортивные лагеря на каникулах и перед ответственными соревнованиями, возможность стать участником представительной студенческой группы, ну и все такое прочее.

В университет я поступил легко, на юридический факультет; просмотрев мое личное дело, областной народный совет утвердил мне стипендию. Тогда был такой порядок: получившему на вступительных экзаменах проходной балл выплачивалась облсоветом в течение всего учебного года стипендия. Но дело-то было в том, что я хотел учиться на философском факультете и подал сперва заявление на философский, но через месяц мне сказали, что стипендию я могу получать только на юридическом, потому что стипендии на философском уже распределены. Я, конечно, мог отказаться от стипендии облсовета, сдать экзамены и получить обычную студенческую стипендию. Но отец посоветовал мне не рисковать: «Ты сам знаешь, что учился далеко не блестяще, да и гимназию кончил в заштатном городишке, а в больших городах, говорят, подготовка куда лучше».

Вообще-то отец хотел, чтобы я учился на юридическом, он не понимал, с чего меня потянуло на философию, я никогда ею не увлекался и ему не говорил ни о чем подобном. «Разве философия ремесло, существует разве такая специальность — философ?» — допытывался он. «Можно стать преподавателем философии, — отвечал я, — а если учиться на отлично, можно остаться даже на факультете, или работать в научно-исследовательском институте, или стать журналистом». Он посмотрел на меня скептически и заявил, что не представляет меня в роли студента-отличника, и если, как бы это ни было странно, я и учился на отлично, я недостаточно оборотистый, чтобы устроиться на хорошую работу, а связей у него никаких нет. «Но, — прибавил он, — мало того что ты парень необоротистый, ты еще и необщительный, ты это учти и над собой поработай. С твоей манерой держаться у тебя будет больше врагов, чем друзей; для буржуазного философа, мизантропа, который живет один среди своих книг, это бы подошло, а у нас совсем другая жизнь». Я не очень противился и согласился изучать право и получать стипендию на юридическом факультете.

Страсть к философии вспыхнула во мне совсем недавно и еще не успела завладеть мной окончательно; несколько месяцев назад мне в руки попалась старенькая книжка — популярное издание истории философии, — и я изумился, что мысли, которые смутно бродили в моем мозгу, облеклись в отчетливую форму, прояснились и стали понятными, но еще больше удивило меня, что существует такое множество идей и мыслей, о которых я и понятия не имел, поскольку никогда не читал ничего подобного. Читая эту книгу, мне иной раз казалось, что кое о чем я и сам уже думал, и это взволновало меня и посеяло во мне туманную надежду, что я мог бы заниматься философией.

…Тренировка была в самом разгаре, шестая по счету, если я не ошибаюсь. Но главным в течение тех нескольких первых недель моей студенческой жизни были все-таки не тренировки.

Мне и до сих пор трудно понять, что тогда со мной стряслось. На первый взгляд может показаться странным, что значение этих недель для себя я понял намного позже, и ничего даже нельзя было и изменить. Я начал думать о них, когда впервые почувствовал себя бесконечно усталым — возможно, эту усталость я унаследовал от моих предков, не успел я родиться, как она была уже у меня в крови, но именно в этот момент я и начал осмысливать день за днем те четыре или пять недель, предшествовавшие шестой по счету, последней в моей карьере легкоатлета тренировке. Вспоминать все было отнюдь не легко: например, я не знаю, прошло тогда уже четыре недели или пять с начала занятий, но точно знаю, что тренировался шестой раз. Трудно сказать, почему именно шестой. Вероятно, мы начали тренироваться через две или три недели после начала учебного года, к внеучебным мероприятиям приступают, как правило, позже. Цифра «6» врезалась мне в память, я никогда не сомневался, что она точна, реальна, никогда она не мучила меня. Я думаю, что в тот ноябрьский день (снова неясность: откуда эта уверенность, что последняя тренировка состоялась в ноябре? Коль скоро я не знаю точно, сколько недель прошло после 1-го октября, дня начала занятий, почему я уверен, что это было именно в ноябре? Я шел со стадиона в общежитие через парк; выдался ясный день поздней осени, небо было голубым, гладким — гладким, словно покрасил его маляр, на деревьях сквозили последние листья. Это могло быть и в октябре. Но в памяти осталось ощущение холода, вроде предчувствия заморозков, ощущение напряженного ожидания, граничащего с испугом, желание, чтобы ноябрь был мягким и ясным), уходя с тренировки, я подумал: «Все, конец, это дело я бросаю сейчас же, после шестой тренировки». Может быть, достаточно было произнести в уме эту цифру, чтобы никогда ее не забыть.

Хотя я частенько усиленно копаюсь в своей памяти, главного о том времени, которое предшествовало моему уходу из спорта, я не помню. Чем больше я стараюсь припомнить подробностей, деталей, ярких событий, тем отчетливее понимаю, что это время было пустым и как бы неживым для меня. Ничего особенного не вспоминается, разве что тревога перед началом занятий, пробелы в знаниях, которые я почувствовал сразу же (учеником я был средним, и учителя у меня тоже были средние). Отсюда, конечно же, одиночество, уязвленное самолюбие, отъединенность ото всех. Если бы я хотел достичь большего, чем окружающие, все упростилось бы, но все-таки я все время задаю себе вопрос: «А может, чувство тревоги, неуверенность в себе, страхи, опасения, одиночество пришли ко мне позже, и, когда я был уже целиком в их власти, когда они преследовали меня и терзали, я попытался объяснить, оправдать ими свои гораздо более ранние поступки? Мне трудно добиться истины, но, заставив себя беспристрастно взглянуть на то давнее время, могу сказать, что начало моей студенческой жизни все-таки мало что объясняет: сдавая вступительные экзамены, мы жили в общежитии, и нас посадили на карантин из-за какой-то там эпидемии, какой, я так и не выяснил. Ползли слухи, что случаи были чуть ли не смертельные, но я не помню даже, чтобы кто-нибудь заболел. Мы ходили строем в столовую, возвращались строем в общежитие и зубрили с утра до ночи; сильно действовала на нервы взаимная подозрительность: кто что знает? Кто что читает? Каждый старался посеять тревогу в «конкурентах», уверяя, что он знает куда больше них. «Не поступить тебе», — казалось, говорили все друг другу. Экзамены проходили в каком-то подвале, опоясанном трубами разной толщины; посередине стоял покрытый кумачом стол, за которым сидели полный, добродушный преподаватель и тощая ассистентка с пергаментным лицом; мы внушали ей ужас, который она пыталась скрыть. Преподаватель опасливо потянулся к экзаменационному листу, настолько опасливо, словно боялся заразиться, а мы робко и заискивающе, и все-таки шутливо, попытались уверить его, что лист не кусается. «Неужели не кусается? Не могу поверить», — засомневался преподаватель. «Честное слово», — хором отвечали мы. Пятерки, четверки так и сыпались. «Из каких ты мест? — спросил он меня и, узнав, заметил ассистентке: — Речь у паренька правильная, согласных он не смягчает». — «Да, да, в тех местах говорят правильно, вот наконец-то мальчик, который говорит совершенно правильно», — заквакала она.

Экзамены прошли гладко. А потом — лекции, библиотека, общежитие, очереди в столовой; один день похож на другой, суета и неразбериха. Преподаватели вели занятия, требовали конспекты прочитанных трудов, ходили по коридорам, кивали в ответ на приветствия; после занятий начинались гонки: в столовую — каждый хотел выстоять очередь покороче, в читальный зал, где места частенько бывали захвачены разными бездельниками, цинично скалившими зубы вместо того чтобы заниматься. Мне кажется, что именно тогда я начал мечтать об аскетизме, углубленных занятиях в одиночку, о тщательном и скрупулезном накоплении знаний. Но разве мог я осуществить свою мечту?

Именно поэтому я с таким удовольствием бежал на первых тренировках, раскованно, самозабвенно, упиваясь свежим воздухом. Бежал до того ноябрьского дня, до шестой тренировки — первой в ноябре и второй за неделю, — была она, вероятно, в пятницу. Тренер Динеску взялся за нас, как только мы появились на стадионе. Собственно, все было как обычно: разминка, неторопливый бег по беговой дорожке, один круг, второй. После этих двух кругов тренер крикнул: «Внимание, по первому свистку «удлиненный» спринт, по второму — остановиться». «Спринтовали» на дистанции триста метров; кое-кто отстал, не выдержал. «Потихонечку-полегонечку — и к линии старта». Болтая ногами и руками, чтобы отдохнуть и расслабиться, мы подошли. «Пробежим сейчас на 1500 метров и отберем перспективную группу. Жмите, ребята, думаю, вам все ясно». Свисток, все мы как полоумные сорвались в места, озираясь по сторонам и следя друг за другом с первых десятком метров.

…И вдруг мне вспомнилось, как я ехал поступать в университет. Мама разбудила меня среди ночи — было начало четвертого, — я встал, оделся; по дороге на вокзал отец давал мне советы и все время глядел куда-то вдаль, мимо моего правого плеча. «Это время тебе запомнится, но не жди, что настанет какой-то особенный миг, после которого и начнется для тебя жизнь, так не бывает, учти только, что впредь все будет зависеть от тебя самого, я мало что смогу для тебя сделать. Ты теперь вылетел из гнезда, в этом все и дело…» Вспомнил еще, как плакала мама, дорогу до С. в сонном поезде; я вышел и, пока ждал скорого, больше часа бродил по перрону, по залу ожидания, среди пассажиров, спящих на скамейках, на дощатом полу, подложив под голову котомки или чемоданы; вспомнил и несколько со вкусом выкуренных сигарет — я ведь казался себе взрослым на удивление, необычайно взрослым, — а потом ватаги ребят и девушек, отдохнувших, веселых, тоже абитуриентов, вроде меня. Наконец прибыл скорый, свободного места в вагоне не нашлось, и я простоял всю дорогу в коридоре и накурился до тошноты.