Чтение онлайн

Юниоры стартовали еще стремительнее, но я знал, что среди них есть выносливые ребята, умеющие правильно распределять свои силы. Разглядел я и своего брата; он бежал в гимназической команде; все они были в красных майках и новых черных трусах. Брат бежал очень скованно, с напрягшимся, застывшим лицом, и я почувствовал, что ничего у него не получится, слишком уж он взволнован после старта. Я и Виорелу сказал, чуть не плача: «Ничего у него не получится». И я сразу пожалел, что сказал; Виорел пожал плечами, будто отвечал: «А что у него должно получиться, а? Бежит он там где-то, добежит, ну и порядок». Я места себе не находил, смотрел как завороженный на улицу Дженерал Сэлиштяну, на теснившиеся домишки, на тротуар, на каштаны с облетевшими листьями, за которыми виднелся серый фасад реформатской церкви, на лачугу, крытую толем, что стоит в конце улицы: у этой лачуги они и должны были появиться. Никогда не забыть мне охватившую меня дрожь и внезапно вспыхнувшую надежду при появлении первого бегуна. Красная майка и черные трусы — гимназист! Его отрыв от других сегодняшние спортивные комментаторы назвали бы многообещающим. Но когда он стал приближаться к нам, я узнал Раду Ханку — одноклассника моего брата, будущего незаурядного математика, как говорили в городе. Никогда бы не подумал, что этот прилежный ученик, сын учителя, может оказаться еще и прекрасным спортсменом (потом я узнал, что он вдобавок хороший гимнаст, хотя и слишком высок ростом). Бежал он без всякого напряжения, упруго, легко двигая руками на уровне груди. Послышались крики: «Давай, Ханку! Жми!», но он будто не слышал, бежал себе и бежал серьезно, раскованно, настолько он был уверен, что он самый лучший, лучше всех, что казалось, ему нужно приглушить свою радость легким презрением. Он пробежал мимо меня, уверенно рванулся к финишу (я не думаю, что его бег хронометрировали, расстояние тоже было измерено приблизительно), и только тогда я посмотрел на остальных — они отставали метров на тридцать. Мой брат бежал где-то в середине (десятый, пятнадцатый, какое это имеет значение?), напрягая последние силы, чтобы не споткнуться, не упасть, чтобы только закончить кросс, потому что ноги уже его не слушались. Лицо исказила гримаса, губы были вытянуты так, что и не слыша, я чувствовал его свистящее дыхание. Он меня не заметил, я не стал его окликать, я был огорчен, раздосадован, взбешен (какими только словами я не обзывал его в уме!), но когда я опять увидел его через полчасика, на меня нахлынула глубокая грусть, смешанная с отчаянием: ничего, ничего нельзя уже было сделать! «Черт бы побрал эти шиповки и того, кто их выдумал», — сказал он, стараясь не смотреть на меня. Он был очень бледен, по его лицу стекал струйками пот. «У Ханку тоже были шиповки», — не смог я сдержаться. Но он сделал вид, что не понял, и стал объяснять мне нарочито безразличным тоном: «Как можно бежать кросс в шиповках по асфальту! Наш преподаватель просто набитый дурак, экипировкой хотел похвастать». — «У других тоже были шиповки», — не унимался я, охваченный холодной злобой. «Заткнись, а то по морде схлопочешь, черт тебя побери!»

Он смотрел на меня с ненавистью, будто я был виновником его поражения. Вдруг я пожалел, пожалел нас обоих, — я ведь так надеялся на его победу; он, видно, почувствовал, что я больше не злюсь, выражение лица у него изменилось, глаза повлажнели, и он шепнул мне, чуть не плача: «А ежели по правде, мне стало плохо, я еле добежал до финиша». Как-никак мы оба были «мужчинами», и он без всякого кривлянья согласился, чтобы я отвез его домой на велосипеде. Он с трудом уселся на раму и весь скорчился, а я стал медленно, спокойно крутить педали, но превосходства над ним, которое я нежданно-негаданно получил, я не чувствовал; мне не приходило в голову, что я могу радоваться, опекая потерпевшего поражение человека, оттого что поражение потерпел он, а не я; мой брат сам нашел в себе силы стереть позор с черного лица поражения. По дороге домой я ни о чем не думал, мне было грустно и я тоже чувствовал себя побежденным. Но дома, уже ссадив брата перед крыльцом и слезая сам с велосипеда, я почувствовал такую усталость, как уставал у нас, наверное, один отец, и вновь меня охватила злоба и яростное желание восторжествовать над ним, однако фраза, которая пришла мне на ум, была гораздо проще: «Я отомщу», — решил я про себя.

А потом надо было идти в дом и есть фасолевый или картофельный суп (до чего же мы проголодались!), потом отправиться в нашу с ним общую комнату, чтобы хоть кое-как приготовить уроки на завтра. В тот день мне настолько все осточертело, что я был бы рад умереть. В доме все мне казалось мрачным, я слышал грохот кастрюль на кухне; во дворе отец разговаривал с кем-то из соседей, сосед жаловался, что его обругали, что следовало их всех избить, как собак, убить до смерти; впервые пожалел, что у нас дома нет радио, а то бы слушал музыку и всякие новости, знал бы, что происходит в колониях, как бесконечно жестоки империалисты, наслаждался бы пионерскими песнями в исполнении хрустальных голосов прославленных вундеркиндов из хора столичного Дворца пионеров.

Я отправился на кухню, нашел на буфете «Скынтейя Тинеретулуй», которую выписывал мой брат, и стал читать ее — о передовой бригаде, в чьей комнате в общежитии корреспондент увидел «почти абсолютную» чистоту и порядок; ведь, — сразу же отмечает журналист, — речь идет об «известной бригаде Николае Иона», о которой уже писали коллеги журналиста. Да, все вещи были на своих местах: «…в углу чистый таз для умывания, полотенца на спинках коек, чемоданы под кроватью, стены побелены, пол подметен». В итоге корреспондент делал вывод: «Передовики производства — передовики во всем, дорогие читатели, в жизни они тоже идут в первых рядах, их примеру должны следовать все».

…Заснул я с трудом, то и дело ворочаясь в постели, а утром опоздал в школу.

* * *

Я храню много школьных тетрадей — тонкие или толстые, в косую линейку, в клетку, — на обложке которых написано то «Заметки», то «Записи», а на последней «Дневник». Первые «Заметки» я храню примерно с пятого класса, тетрадь совсем тонкая, продолжались записи менее двух лет. Интересно, что во второй тетради — как раз время, которое я описываю, — нет о кроссе ни слова. Лишь в третьей тетради, начатой в восьмом классе, я набрел среди размышлений об Островском и цитат из него на первое упоминание о легкой атлетике:

«25 марта 1955. Сегодня на уроке физкультуры мы, ребята, бежали три круга по двору гимназии, между забором и каштанами. Я пришел первым, и преподаватель Шинкуля сказал мне: «Молодец, парень, ты хорошо бежал».

Больше ничего о легкой атлетике в тетради нет до девятого класса:

«15 октября 1955. Сегодня мы бегали на уроке физкультуры четыре раза вокруг двора. Я пришел первым, остальные не очень-то надрывались. Преподаватель Шинкуля велел мне явиться в среду на тренировку в легкоатлетическую секцию».

…Первая тренировка. Пытаюсь вспомнить двор гимназии, гандбольные ворота, задний, со стороны улицы Теодор Некулуцэ, забор, около которого кто-то — кто, я так никогда и не узнаю — выращивал картофель, морковь, фасоль и немного кукурузы; припоминаю еще кусты ольхи и ивы на берегу Беривойя, речушки, протекавшей между двором гимназии и общежитием пожарных, которую все горожане именовали рекой. Среди зарослей, за деревьями во время переменок было принято курить, вблизи стояла дощатая уборная, и многие предпочитали курить именно там, возможно отдавая тем самым дань традиции. Дежурные преподаватели появлялись там редко; по молчаливому соглашению места, где курили гимназисты, не проверялись.

Первая тренировка практически складывается из самых разнообразных и тоже первых тренировок; для разминки — легкий бег вокруг двора под каштанами и липами, гимнастика для рук, сильный рывок на дистанции всего в несколько метров по свистку Шинкули. И наконец, яма для прыжков; разбег у меня был хороший, но сковывало напряжение, не было легкости, необходимой при прыжках в длину; я едва переваливал за пять метров, результат, прямо скажем, никудышный. При прыжках в высоту моя скованность мешала мне еще больше, и если мне все же удавалось брать какую-никакую высоту, то лишь благодаря моим длинным ногам. Легкоатлеты гимназии только начали тогда практиковать перекидной прыжок, и даже преподаватели не могли толком объяснить, что он из себя представляет. Как бы там ни было, я понял, что не создан для этих двух видов спорта, а состязаниям в беге не придавалось особого значения, разве что стометровке, более подходящей для двора гимназии. В беге на сто метров я обычно стартовал слабо, но несколько метров мне удавалось нагнать, и я всегда попадал в первую пятерку. Тренировки мне не нравились, тем более что мы еще ни разу не бегали полуторку, и я решил бросить все эти дурацкие затеи. И если не бросил, то только благодаря Шинкуле, который сказал, что из меня может получиться хороший спринтер, если только я улучшу свой старт. Впрочем, в ноябре тренировки прекратились до следующей весны. В конце апреля нас, нескольких ребят, снова вызвали на тренировки, потому что было принято решение устроить 2 мая на городском стадионе спортивные состязания помимо традиционных выступлений художественной самодеятельности, плясок под ансамбли народных инструментов; происходило все это на эстраде, которую воздвигали посреди футбольного поля. Я выразил желание участвовать в беге на 800 или 1500 метров, но тренер пожал плечами и сказал, что эти дистанции не предусмотрены программой, так что я буду бежать 100 или 200 метров, если последняя дистанция в программе.

Первого мая шел дождь, а второго небо было ясным, но на беговой дорожке стадиона — если ее можно было назвать беговой — стояли сплошные лужи. Всего за час до состязаний нам стало известно, что бежать мы будем сто метров, и девочки и ребята, и еще прыгать в высоту — в углу стадиона, прямо на газоне поставили стойки с планкой и мат положили, на который должны будут «приземляться» прыгуны. Спортсмены-гимназисты собрались во дворе; тренер приступил к перекличке, чинно оглашая фамилии по списку, хотя было нас всего девять человек: пятеро ребят и четыре девчонки. Трое ребят и три девчонки должны были бежать стометровку, остальные трое — прыгать в высоту. Тесной группкой мы шли по улице Стадионулуй, а вокруг, лузгая семечки, шла толпа, направлявшаяся, как и мы, на стадион. Улица Стадионулуй была тогда скорее широкой немощеной дорогой, ее начали было мостить бетонными плитами, но вот уже скоро год как работы прекратились. И дома стояли только по одну сторону, а с другой текла речушка, впадающая возле гимназии в Беривой, а вдоль речушки тянулись сады тех, кто жил уже на параллельной улице, улице Паркулуй. В речушке плескались утки и гуси, ныряли и дрались из-за любых объедков, поскольку рыбы у нас давно не водилось. Старики и старухи, вынеся из дома стулья, расселись у ворот, смотрели на народ, что стекался к парку, и судачили. А мы шли себе мимо ветвистых лип, к высокой железнодорожной насыпи, которая отделяла парк от города. Еще недавно оттуда можно было смотреть футбольные матчи на стадионе, бесплатно конечно. Но вот уже несколько недель как вокруг стадиона поставили высокие металлические столбы и между ними прикрепили огромные ржавые щиты, привезенные с комбината; так что прежние «зайцы» были вынуждены в воскресные дни отдавать должное билетным кассам. Народ, правда, протестовал, несколько раз ночью железо буквально разносили, но на другой день щиты неизменно устанавливали заново. Второго мая вход на стадион был бесплатным, так что никому не пришлось пожалеть о восстановленных щитах. Более того, ржавое железо покрасили в ласкающий глаз цвет лазури, который почти не мешал наслаждаться зеленью газона; кое-где были намалеваны фигуры юношей и девушек в трусах и майках, бегущих или играющих в волейбол, под которыми высились огромные буквы призыва: «Юноши и девушки! Занимайтесь спортом и вы всегда будете здоровыми и сильным и!»

Миновав насыпь, я почувствовал головокружение от запаха мититей[13], сосисок и жареных антрекотов, которыми в этот час были обильно снабжены ларьки, заполонившие парк. Я уже проголодался и думал на полном серьезе, что бы мне купить на те пять леев, которые мне выдал отец. Пока суд да дело, мы уже были на территории стадиона, и я тут же заволновался так, что у меня перехватило дыхание.

Я не раз бывал с отцом на стадионе на футбольных матчах, частенько бродил без денег у ворот и около забора, пытаясь прошмыгнуть на какой-нибудь интересный матч, чаще всего меня прогоняли, и тогда я оказывался на железнодорожной насыпи или на дереве, где хорошие «места», конечно же, были заняты заблаговременно.

А теперь в состязаниях буду участвовать я сам, и стадион с празднично украшенной флагами и лозунгами старой деревянной трибуной показался мне вдруг огромным. По бокам от трибуны тянулась земляная насыпь, где зрители стояли. Мне показалось, что народу куда больше, чем обычно, что все в нетерпении ждут не дождутся начала. В горле стоял ком, колени задрожали, во рту пересохло и сразу мучительно захотелось пить. Я понял, что меня ожидает провал, собственно, я и не рассчитывал на победу, я же не спринтер, это не моя «специальность»; и все-таки, оказавшись перед такой «толпой» людей, несмотря на одолевавшую меня слабость, я вдруг ощутил честолюбие и тайную надежду, что покажу им всем, на что способен. «Либо выиграю, либо все брошу», — подумал я. Однако я тут же засомневался: как я могу выиграть, когда все остальные бегут гораздо быстрее меня? Поэтому я и сказал Шинкуле, что не могу бежать, что мне нездоровится, что я только выставлю себя на посмешище перед уймой народа на стадионе. Шинкуля не обратил на мои слова никакого внимания. «Перестань болтать глупости, — сказал он как бы между прочим, — подумаешь, каких-то сто метров, эка важность, тебе в любом случае надо бежать, ты занесен в список, а заменить тебя мне некем».