Чтение онлайн

Хозяин кабинета предлагает мне обитый кожей стул напротив своего стола. В кружк'e желтого света от настольной лампы – разложенная стопка фотокопий, снятых с каких-то старинных документов, и выписки, сделанные, видимо, рукой самого профессора. Прежде чем он убирает бумаги в ящик, я успеваю разобрать на одном из листков три слова: katharsis, theoria и theosis. Черт его знает что это такое.

Кроме стола и стульев, обстановка кабинета включает шкаф, заставленный папками и книгами в потертых переплетах, да еще сервировочный столик на маленьких колесах, на котором стоит несколько фарфоровых чашек и термос.

Стены в комнате неуютно голые, зато оконный проем занят причудливым витражом. Цветные стеклышки складываются в изображение лестницы, по которой один за другим люди взбираются к небу, к золотой цитадели. Людей атакуют крылатые демоны, сбрасывают некоторых вниз. Что именно происходит с упавшими, скрыто за геральдической лентой. На ней – надпись на латинском языке, который я не осилил ни в школе, ни в Академии. Мертвое наречие чуть и меня не доконало.

– Дарованы нам великие и драгоценные обетования, дабы вы через них соделались причастниками Божеского естества, удалившись от господствующего в мире растления похотью, – перевел доктор Целлос, отследив мой взгляд. – Второе послание Петра, Глава первая, стих четвертый. Желаете сахар или сливки?

Передо мной возникает чашка, в которую профессор наливает густого кофе. От влажного дыма из термоса у него на какое-то время запотевают очки.

– Я думал, мои желания здесь не учитываются.

– В мое время джентльмены не упивались обидой, это считалось ребячеством, – придвигает доктор ко мне сахарницу и пакет со сливками. – Нас всех, по большому счету, ожидает нежелательный конец, но из этого не следует, что мы должны всю жизнь сокрушаться и отказывать себе в мимолетных радостях. Сожалею, что не могу вам предложить более основательного завтрака. Мы ведь не готовились. Через пару часов откроется столовая, тогда и подкрепитесь. Ну а пока что у нас будет время поговорить.

Доктор Целлос водворяется напротив меня за столом.

– Предлагаю сперва разобраться с формальностями. Ваш знакомый Ален Лурия состоит в попечительском совете нашего учреждения. Лаврелион – частный университет, и порядки у нас таковы, что решениям попечительского совета мы следуем неукоснительно. Как скоро вы сможете нас покинуть – решать совету, не мне. Так или иначе, господин Лурия намерен созвать сегодня внеочередное совещание. Как раз по вашему вопросу. Ну а до тех пор, господин Леннокс, будет проще, если в разговорах со мной или моими коллегами вы не будете касаться этой темы. Очень меня обяжете. К тому же вы ведь пока не знаете, зачем вы здесь. Я вполне допускаю, что после этого разговора мы даже заручимся вашей поддержкой.

Я пожимаю плечами.

– Сударь, снимаю шляпу перед вашими порядками. Но когда посторонние люди распоряжаются твоей жизнью, а сам ты не можешь пойти куда захочешь – это в лучшем случае смахивает на крепостное право. Хотелось бы напомнить, что его в основном отменили.

Доктор Целлос переводит взор на свои руки.

– Вам будет легче судить о том, на что смахивает Лаврелион, если я немного расскажу о его истории. А начинается она задолго до основания самого университета и отсылает нас к событиям, которые во многом определили облик всего нашего века. После кончины светлейшего короля Артура, как вы, наверное, знаете, наступило непростое время. Престол достался Хьюлафу Окаянному, который не замедлил употребить могущество Камелота на череду сомнительных военных кампаний, имевших целью насадить подконтрольные режимы в сарацинских землях. Естественно, все это оправдывалось отвоеванием христианских святынь. После взятия Гроба Господня Хьюлаф переключился на движимые реликвии вроде Грааля, след которого королевская комиссия отыскивала то в одном, то в другом восточном княжестве. Да, этим авантюрам поначалу сопутствовал успех, но провал операции «Василиск» стоил Хьюлафу поддержки и союзников, и собственных подданных. Если первые крестоносцы привезли домой неслыханные богатства, то участники последних походов возвращались назад искалеченными оборванцами. Вместе с ними королевство наводнили гашиш и опиум. Недовольство росло. Вольнодумцы всех мастей, пацифисты, анархисты, ваганты, студенты, члены орденов и профсоюзов выходили на улицы, братались и устраивали многотысячные шествия против захватнических походов, против стремления к наживе вообще. На площадях образовались палаточные городки, и в этой атмосфере нечаянной свободы – свободы в том числе от явных предводителей в стане протестующих – из рук в руки стали переходить первые манифесты кастигантов. Так окрестили себя выходцы из самых разных лагерей, которых свело вместе одно горячее убеждение: цивилизация насилия и потребления загнала себя в тупик. Четкая программа у кастигантов тогда отсутствовала, но чего им было не занимать, так это усердия, с которым они принялись клеймить порядки отживающего мира. Собственно, само их название в переводе с латыни означает «порицатели», «бичеватели». Только не путать с флагеллантами, этими исступленными эпатёрами, бичевавшими самих себя во искупление всеобщих грехов. Нет, кастиганты в ту пору выступали против пролития крови, особенно своей. Но кровь все-таки полилась. Светские власти недолго оставались глухи к обвинениям в свой адрес, а следом и церковь вняла смутным идеалам духовного преображения, которыми кастиганты бередили умы. Вняла и приняла меры. С легкой руки Святой инквизиции кастигантов записали в еретики, а ересь, как известно, – это зараза, подлежащая иссечению из общественного организма. Доктора прописали обильную флеботомию. И кастигантов отправили в дома умалишенных, на рудники, а чаще на костры. Но как бы цинично это ни звучало, травля пошла новоявленным еретикам на пользу. Словно человек, который, оправившись от жестокой лихорадки, истово вцепляется в жизнь, так и кастиганты, пережившие те страшные дни и ночи, яснее увидели свое предназначение, плотнее сомкнули ряды – возмужали, короче говоря. Да, мы многому научились тогда. Кастиганты второго призыва – это уже не братство безродных романтиков, с вдохновением принимавших собственное заклание. Мы стали действовать скрытно. Мы очнулись от иллюзий, будто достаточно быть молодым и исповедовать всемирную любовь, чтобы танки замерли перед колонной бунтарей и дали залп цветами. Наконец, мы осознали самое главное: общественные преобразования – это косвенно и вторично. Это все равно что подравнивать розы в саду в то время, как фундамент дома прогнил, а крыша вот-вот обвалится. Если мы хотим спасти усадьбу, надо браться за дом, надо перебирать всю кладку. Иными словами, реформировать нужно саму человеческую природу, первопричину всех зол, а разумный порядок приложится.

Доктор Целлос встает, снимает пиджак и набрасывает его на спинку кресла. Снова усаживается, делает несколько глотков из керамической кружки с надписью «Отцу и учителю».

– Вы, господин Леннокс, прибыли в Лаврелион весьма экстравагантным способом. Потому и не видели над нашими воротами девиза современных кастигантов. Castigamus Satanam. «Бичуем дьявола». Имеется в виду дьявол в каждом из нас. То есть те низменные начала, которые отравляют и порой полностью разлагают богом данную бессмертную душу. В этом и состоит наша подлинная цель – очистить человека от всего дьявольского, восстановить его первосущность, не оскверненную ослушанием Адама и Евы. Может быть, у вас появились вопросы, господин Леннокс?

Я снова пожимаю плечами.

– Цель, конечно, благородная, но, по-моему, утопичная.

Мой собеседник улыбается. Впервые искренне.

– Метко сказано! Дело в том, что Лаврелион, дорогой господин Леннокс, – это, бесспорно, утопия! Ведь по-гречески utopia значит «место, которого нет». А нас действительно не существует. Официально Лаврелиона нет на картах. И смею заверить, вам не удастся попасть в Лаврелион, пока мы сами вам не позволим.

«Да больно мне надо было к вам попадать», – хотел возразить я, но передумал. Похоже, профессор горячо болеет за всю эту душеспасительную муть, оттого и разговорился. Если подыграть ему, глядишь, он сболтнет что-нибудь по неосторожности. Я подаюсь вперед в своем кресле, изображая глубокую заинтересованность.

– Вы сказали, что Лаврелион – это университет. Я все не возьму в толк, как это вяжется с историей кастигантов.

– Лаврелион – не единственная и не главная наша организация. Думаю, это и так понятно, учитывая размах наших задач. И все же открытие частного университета дало нам очень многое. Это и прикладные исследования в университетских лабораториях. И воспитание талантливой молодежи в духе наших ценностей. И налоговые поблажки для наших попечителей.

За витражным окном продолжает разгораться рассвет. Сквозь витражную мозаику мне видно небо и сплошную стену лесной опушки. Отдельные деревья подступают к зданию практически вплотную.

– Так чем же… – Я подбираю слова, чтоб соблюсти деликатный тон под стать профессору. – Чем же я могу быть полезен Лаврелиону и сообществу кастигантов?

Принуждаю свой голос звучать спокойно и ровно, хотя мне и не по себе. Вспоминается, как доктор назвал меня «последним ингредиентом». Глупо раньше времени гадать, что это значит, но мысли поневоле вертятся вокруг упомянутого вскользь анатомического театра. Так и вижу свое нагое тело, распластанное на операционном столе; во вскрытой грудной клетке замирают удары еще горячего сердца. Что это за диковинное блюдо, для которого я могу служить ингредиентом? Представляю огромный кровавый торт из человеческих туш, а на верхушке вместо вишни – моя голова. Но как вписывается это кошмарное кушанье в картину вселенского преображения? А впрочем, в случае чего, это будет не первый раз, когда изуверства над телом творятся во имя метафизических благ. Наши мясо и кости – такой же заложник для духа, как и наоборот. В любом случае, план кастигантов близок к завершению, раз для полного набора им не хватало только меня.

– Я рад, – с серьезным видом кивает Целлос, – если хотя бы в общих чертах показал вам, что мы преследуем самые достойные цели. Положим, еще ночью вы ничего о нас не знали. Положим, вас привлекли в не совсем обычных обстоятельствах. Но если ваш рыцарский долг что-то значит для вас, право же, трудно себе представить более подходящее место, чем Лаврелион, чтобы этот долг исполнить. Скажите, господин Леннокс, вам, должно быть, доводилось слышать о машине Теркантура?

С вынужденным смирением я откладываю выяснение своей судьбы до другого раза.

– Э… Я знаю только то, что знают все. После разгрома Серебряных Шлемов союзникам достался рецепт магического реактива. Его почему-то называют философским камнем. Считалось, что в нем ключ к возобновляемой энергии. А может, даже к бессмертию. С его помощью лечили рак, но, видно, не вылечили и пытались накормить третий мир, да не накормили. А еще есть таблетки Теркантура, их до сих пор рекламируют: гарантируют пожизненную потенцию. Сам Теркантур был старшим придворным алхимиком, который исследовал возможности философского камня. Работа была засекречена, но о ней кое-что известно по фрагментам из отчета Теркантура. Кажется, их слил журналистам его коллега, сбежавший от инквизиции за границу.