Чтение онлайн

Ей хотелось другого. Большего. С самого детства. Она должна была быть избранной.

Инна

Если добрая половина юношей и девушек не знают, чего хотят в этой жизни и вяло плывут по течению туда, куда им укажут родители или обстоятельства, то у Инны таких проблем не было. Ее желания четко оформились во втором классе, то есть тогда, когда Инне было восемь лет. И ни разу с тех пор не менялись.

Скорее даже это были не желания, а требования и претензии к жизни. Потому что желания обычно носят оттенок мечты и не всегда подвигают к действиям: ах, вот бы случилось так или эдак! Или: хорошо было бы, если..! Подобное слюнтяйство не для Инны, она никогда не верила, что что-то появляется ниоткуда. Эту мудрость она получила от бабушки, будучи совсем крошкой. Бабушка всегда разговаривала сама с собой, Инну это удивляло и заставляло прислушиваться. «Надоила молочка, теперь есть, что попить, – приговаривала бабушка, – помыла полы, как свежо стало, легче дышать! Грядки подпушила, эх, какие огурчики пойдут! Холодца хочется, надо поросенка забить». Кто-то другой улыбнулся бы этой бабушкиной манере и не нашел бы в ней ничего необычного. Инна – не кто-то. Она интуитивно открыла для себя закон причинно-следственной связи и навсегда уяснила, что не бывает результата без действий: хочешь борща – свари, нет огурцов – сорви, но сначала посади. Это был ее первый неосознанный урок, зарубка на корке головного мозга. Восприняв сию премудрость на бессознательном уровне еще в детском саду Инна на всю жизнь лишилась иллюзий и не верила в чудесные дары свыше, стала проявлять бойцовские качества и бульдожью хватку: делай сама или забери у другого. Иначе никак. Потому что мир устроен несправедливо, это был ее второй урок, вторая зарубка. Несправедливость жизни Инна уразумела после того, как поняла, чего она хочет и чего лишена: быть коренной москвичкой и иметь интеллигентных и богатых родителей. Она должна была родиться в квартире профессора Преображенского из фильма «Собачье сердце», а самому профессору надлежало быть ее дедом. Папа обожал Полиграфа Полиграфовича и смотрел фильм раз сто, Инна тоже всегда смотрела, но обожала пятикомнатную квартиру на Пречистенке и Филиппа Филипповича. Все желаемое могло быть у нее от рождения, если бы этим обладали ее родители. Но они не обладали и даже не стремились обладать, были довольны тем, что имеют. А кто-то обладал! Несправедливость заключалась в неравномерном распределении жизненных благ и возможностей людей. Это понимание наполняло Инну гневом и ненавистью к счастливчикам. Второй урок увенчался тем же выводом, что и первый: делай сама или забери у другого. Инна постановила, что во взрослой жизни будет жить в большой квартире среди дорогих и красивых вещей. И это будет ее квартира.

Родители Инны были из Украины. Папа военнослужащий, а мама медсестра. Отца, как водится, переводили из одной части в другую, и распад СССР они застали в Астраханской области. Родители решили принять российское гражданство, и из всей их многочисленной родни только они и тетка стали россиянами. Тетка, мамина сестра, вышла замуж за папиного сослуживца и жила по соседству, у них тоже была одна дочка, Вера, на год младше Инны. Все остальные дяди, тети, бабушки, дедушки, племянники и прочие близкие разной степени родства остались в другом государстве. Папу с мамой никто не осуждал и не уговаривал вернуться на родину, потому что их решение было связано с карьерой, выслугой, льготами и недавно полученным ордером на квартиру, это все понимали. Кроме того, все не сразу усвоили обособление государств, считали его условным, запросто ездили друг к другу и общались по-прежнему. Родни было много, отношения поддерживались самые крепкие.

Когда в начале девяностых повсеместно начались трудности с деньгами и снабжением, военных перестали финансировать, начался развал армии, и вся страна узнала, что такое кризис, родственники с Украины регулярно привозили и передавали сало, смалец, домашнюю тушенку, колбасу и картошку. На окраине военного городка родители купили домик с большим садом и начали сажать огород и запасать маринады с вареньями да компотами. Они почти полностью обеспечивали себя сами. Мама мешками сушила чернослив и курагу, делала пастилу и тоже посылала родне. Летом разводили кур и кроликов, а осенью забивали, запасались. Запасы у них были везде и кругом: в погребе в доме и по всем углам в квартире. Это Инне не нравилось, потому что в квартире профессора Преображенского никаких мешков, банок и коробок с провизией не было. Это все от бедности. Почему родители не понимают такой простой вещи и не хотят разбогатеть? И ужасно не нравилось поливать огород и полоть сорняки, а собирать смородину и ежевику было сущим наказанием.

Ее радовал только сад. Как она любила лакомиться плодами прямо с веток! Забиралась на старую черешню или абрикос и не спускалась, пока не наедалась до отвала.

И еще Инна любила мир с высоты – все воспринималось иначе. Самым высоким в их дворе был старый раскидистый тутовник с толстыми ветвями, лазать по которым было легко и удобно. Он рос на углу дома и давал тень на обе стены. Инна забиралась повыше, особенно в ветреный день, подставляла лицо навстречу невидимому горячему потоку, закрывала глаза и растворялась в необыкновенном удовольствии чувствовать движение воздуха кожей лица и тела. Каждая клеточка, пора, мельчайший волосок ее кожи трепетал от нежного касания. Ветер развевал волосы, и ей казалось, что он касается головы так же уверенно и нежно, как это делала бабушка, когда мыла ее. Насладившись этим ощущением, Инна переключалась на шелест листвы, и это тоже было прекрасно. Часто она просто смотрела в даль, на горизонт степи. Неизменно голубое высокое небо без единого облачка сходилось с желтой землей идеальной прямой линией. За этим горизонтом находился мир, в котором Инна была взрослой, ослепительно красивой, богатой, довольной, улыбающейся. Она видела себя в центре самого большого и лучшего города – Москвы, только что вышедшей из пятикомнатной квартиры Филиппа Филипповича, в бело-розовом воздушном платье на высоких каблуках с роскошными светлыми волосами, завитыми в локоны. От нее шло сияние, ее улыбка делала людей счастливыми и люди понимали, что видят перед собой звезду, самую лучшую и счастливую девушку на земле. И все восхищались ею и любили ее, было слышно, как в толпе говорят: «Это же королева!»

– Вот мартышка! – часто разрушал ее грезы мамин голос. – Опять на дереве? Навернешься когда-нибудь, получишь у меня по заднице! Слазь, давай! Я пирожков нажарила, поешь с простоквашей!

Получить по заду от мамы Инна не боялась, у мамы были мягкие и теплые руки. Уже не раз было такое, что мама, вспылив, хватала Инну за руку, с явным намерением отшлепать, но тут же испуганно говорила: «Господи, худорба какая!» – и начинала ее целовать и горячо прижимать к себе, такой мягкой, теплой, родной.

На столе под виноградником, где они ели в теплое время года, стояла миска, полная румяных пузатых пирожков, и запотевшая банка с холодной простоквашей. Папа уже мыл руки под краном, и Инна, вырвавшись от мамы, бежала к нему, чтобы вместе дуть в горячую начинку и на спор есть: кто больше.

Потом наступал вечер – лучшее время после дневного зноя.

В короткие закатные часы, когда солнце уже готово было скрыться за горизонт, становилось не так жарко, безветренно и очень тихо, воздух заполнялся жужжанием мух и писком комаров. Папа поливал раскаленную землю водой из шланга, и горячая глинистая почва отдавала нестерпимо родной и приятный аромат, который щекотал ноздри. Почему-то в это время все-все казалось другим: звуки, движения, поведение. Даже калитка скрипела иначе, и папа делал все медленнее и задумчивее. Тут же приходило время благоухать душистому табаку и левкоям, высаженным мамой вдоль дорожек и перед домом, Инна глубоко вдыхала все это буйство ароматов, смотрела на муравьев, обегавших лужи, и желание было одно – чтобы остановилось это мгновение. В груди Инны теснилось какое-то щемящее чувство, и она глубже вдыхала неповторимые запахи родной земли, словно старалась насытиться ими впрок, навсегда. Она снова забиралась на тутовник и тихо сидела, смотрела на родителей. Иногда папа обливал маму из шланга, она верещала и убегала. Они смеялись и вели себя не так, как обычно, и Инна понимала, что они видят друг в друге того парня и ту девушку, которыми познакомились когда-то. Затем папа приносил низкую переносную скамеечку, они садились рядышком возле цветов и говорили об огороде, урожае, что зарплату задерживают и хорошо, что есть свое хозяйство.

Инну все это не интересовало и не волновало, даже вызывало некоторое презрение, потому что к этому периоду она уже знала, что будет жить иначе, без беспокойства о том, что кушать нечего и жить не на что. В средних классах Инна уже сделала вывод, что все мамины хлопоты и заботы от бедности. Быть бедным унизительно и неинтересно, один огород на уме. Когда вырастет, Инна собиралась стать богатой и жить в Москве и забыть о банках в погребе и грядках. Хотя патиссоны в остром маринаде и печеную тыкву, которыми они мамины стараниями были обеспечены до самого лета, она очень любила. Особенно если полить тыкву медом и посыпать тертыми орехами, облизывать образовавшийся сироп с тарелки было настоящим блаженством. А патиссонов Инна съедала банку за раз: устраивалась удобнее на стуле, ноги закидывала на стол, ставила банку себе на живот и рукой выуживала скользкие упругие кругляхи. Как они хрустели! В ушах хруст отдавался! А рассол чего стоил! Потом Инна всегда удовлетворенно и сыто отрыгивала. Хорошо, что мама так вкусно готовит, Инна надеялась на нее в своем светлом будущем как на поставщицу деликатесов. А сама будет присылать маме помады и туфли на каблуках, чтобы все знали, как ее дочка из столицы балует.

***

Инна любила представлять себя взрослой, думала, как она будет вести себя, что говорить, кто ее будет окружать. Она наблюдала за взрослыми на улице, в магазинах, за мамиными и папиными друзьями; становилась поодаль и смотрела на того, кто чем-то привлек ее внимание. Восхищалась тетей Надей из-за высоких каблуков и голубых теней на веках, это было красиво. Еще тетя Надя громко смеялась и носила несколько золотых цепочек и колец. Мужчины всегда вокруг нее ходили важными индюками. Перед мамой не ходили, да мама и не красилась, и не носила каблуков, потому что в отличие от тети Нади уже была замужем. Мама только и говорила, что надо выдать Надюху замуж и всегда приглашала «перспективных» мужиков в гости, которые должны были «клюнуть» или «повестись». Если такой мужик сидел возле тети Нади и шептал ей что-нибудь на ухо, обнимал или норовил поцеловать, то Инне было понятно, что он «клюнул» и «повелся», потому что лицо мамы принимало довольный и хитрый вид, она заговорщически переглядывалась с папой.

Инна представляла себя красивой взрослой женщиной, с прической, голубыми тенями и на высоких каблуках. Что она красиво смеется и царственно поглядывает на мужчин, а они перед ней заискивают и шутят, лишь бы ей понравится. Все женщины завидуют ее успеху, а мужчины из-за нее дерутся. От таких приятных мечтаний у Инны румянились щеки. И она отвлекалась от наблюдения и начинала продумывать, какие туфли надо иметь в будущем – хотелось белые и розовые, интересно, такие бывают? Все носят черные или коричневые. У нее будут, потому что она будет богатой и сможет все себе приобрести, ведь в Москве все есть.

Еще Инна очень любила приезды родственников, потому в квартире становилось шумно, весело, из-за стола не выходили целыми днями, а на полу возле батареи постепенно выстраивались рядком бутыли разного калибра из-под бабушкиного самогона, перцовки и горилки. Инне нравилось, что все много смеялись, шутили, перекрикивая друг друга, и оттого, что все ругаются матом, было не стыдно, а смешно. Она любила слушать взрослые разговоры и шутки, и с трепетом в сердце представляла, когда же она сама вырастет и будет точно так же общаться. Специально медленно ела свою тарелку борща, в которой слой смальца был с палец толщиной, и просила себе очередную пампушку с чесноком, чтобы подольше задержаться за столом.

Папины сослуживцы, друзья и знакомые из военного городка любили приходить к ним в гости, тоже много смеялись и начинали разговаривать на манер хозяев, с украинским говором, особым произношением, перемешивая русские и украинские слова. Сосед дядя Коля всегда дотошно расспрашивал перевод слов и ему наглядно объясняли, чем, например, слово «любить» отличается от «кохать». Показывали на крестной и она отчаянно отбивалась под всеобщий смех. Инна тоже смеялась и была счастлива: в такие моменты она забывала про главный недостаток этих людей, что они не москвичи, и любила их.