Чтение онлайн

— Ладно! — воскликнул Михей Михеич. — Сейчас пилу вынесу, топор и — давай пили, режь их! Круши! Доверяю!

Конечно, березовцы не подкачали, хоть оказались эти дрова суковатыми и как бы сплошь скрученными из стальной проволоки.

Двое пилили, двое отдыхали, а Кот завладел топором и никому его не отдавал — колол один. Возможно, он воображал, будто опускает свой топор на головы бояр, дьяков, купцов и прочих угнетателей. Для этого он и папаху свою не снимал, только изредка сдвигал ее, чтобы обтереть лоб.

А Михей Михеич и Пушкин, которому никакой работы не хватило, сидели на бревне и беседовали.

— Михей Михеич, а почему у вас на огороде один лук посажен? — спросил Пушкин.

Михей Михеич пристально к нему пригляделся и сказал не спеша:

— Потому что я являюсь производителем лука. Читал небось в газетах: «Повышать производительность для трудящих». Вот я и повышаю! Мороки много, но уж я за этим не стою. Нужен людям лук — я его и произвожу. Обеспечиваю трудящих продуктом питания. Ты вот спишь, сны видишь, а я уж на базаре сижу из последних сил… Я, брат, ночей не сплю, все думаю, чего бы еще завести, чтоб людям угодить. Ну, может, и мне какая копейка перепадет. Вот коли мы с вами и дальше так подружимся…

— Конечно! — бодро сказал Пушкин.

— …вы тоже будете участвовать в производительности труда… Крепить мощь! Мне самому ничего не нужно. Я, брат, люблю людям добро делать, вроде как бы сейчас, а меня бог, он вознаградит…

Услышав про вознаграждение от бога, Пушкин принял это за шутку, захихикал.

Михей Михеич нахмурился, но в это время Пушкина позвали пилить, а на его место рядом с Михей Михеичем сел уморившийся Зямка.

— Вы вот все по науке сейчас рассуждаете… — говорил Михей Михеич. — А наука много не достигла, нет… Ученые не все знают…

Зямка взволновался, этот разговор был как раз по нем:

— Конечно! Конечно, не все знают! Один раз не нашли снежного человека и думают, что его вовсе нет! А, по-моему, он есть, только его искали плохо. Вы как думаете?

— Про то я и говорю, мало чего знает наука, один разговор. Настоящую сущность не постигла. Она…

— И насчет марсиан! — не слушал его Зямка. — Просто безобразие. А кто же тогда выкопал каналы? И два спутника у Марса есть, кто их сделал, а? Ведь правда?

— Истинная правда, — гнул свое Михей Михеич. — Наука — вещь ненужная. Она человека только путает. Не тому, чему нужно, учат. Вера нужна…

— Ну да! Я вот, например, верю, что снежный человек должен найтись. Пусть другие не верят, пусть! Я сам его найду, тогда они посмотрят.

И Зямка начал ухмыляться, представляя себе, какие лица будут у маловеров, отрицающих существование таких замечательных существ, как снежный человек и марсиане.

Подошел и Кот, держа топор за конец ручки, как боевую секиру.

— Что много наук лишних — это правда. Зачем мне нужен французский язык, если я его не люблю? Надо учить негритянский или индейский. Учили б индейскому языку, а учителем был настоящий индеец, я б его слушал и учил на пятерку! Так же и пение! Надо учить хорошие песни — про Стеньку Разина там, про разбойников, а наша учительница долбит в рояль, как дятел: фасоль, масоль…

Сережка собрался добавить также о вредности книжки «Воспитание ребенка в семье», но постеснялся перебивать Михей Михеича, а тот говорил, внимательно взглядывая на ребят:

— Если у человека голова не забита никакой наукой, для него больше открыто. Возьмите вот юродивого Леню. Чему смеетесь? Вы думаете — глупой и больше ничего. А он человек не простой: ему открыто многое, и в прошлом, и в будущем…

— Волшебник? — подвинулся поближе к Михей Михеичу Зямка, который среди забот о судьбах снежного человека и марсиан находил время интересоваться также волшебством и колдунами.

— Не волшебник, а провидец, — строго сказал Михей Михеич. — Все может вперед сказать. Ему, значит, открыто, а ученым — шиш…

— Ну-у…

— Вот вам и «ну»! К нему народ обращается, многие старые люди… Говорит он невнятно, но истолковать можно.

Тут во двор вошли двое пацанов. Те, что помогали Михей Михеичу везти тележку в день нападения Горилл на Березовую улицу. Они с удивлением уставились на березовцев. Михей Михеич объяснил:

— Это сироты. Племянники мои. Кормлю их. Они ребята деревенские, вам с ними беседовать не о чем… — И сурово приказал пацанам: — Загоняй, чего рты поразевали!

Пацаны распахнули калитку настежь, и в нее вбежало с десяток коз, а Михей Михеич встал и протянул руку Коту:

— На сегодня довольно. Дома небось бранятся. Коль не заленитесь, завтра жду. Двое пораньше пускай прибегут, часиков в шесть. Ну хоть и ты! — он показал на Сережку и Зямку, и те радостно закивали. — А остальные так… часиков в восемь… Ну, с богом!

На улице Борис недоверчиво покачал головой:

— Ну и сироты!

— А что? — спросил Алик.

— Рожи толстые какие… Таких сирот не бывает!

— Почему не бывает? — заспорил Зямка. — По-твоему, все сироты должны быть худые?

Его поддержал Кот:

— Смотря какие сироты! Был у меня один дружок, тоже сирота, ни отца, ни матери, так ему кое в чем было получше, чем какому несироте. Все ему все дают; если чего натворим вместе, ему влетит меньше, чем нам, всем его жалко. Раз ремесленники нас били, а один говорит: «Этого не трогай, он сирота». Нам всем здорово перепало, а ему — ничего! А этих старик, наверное, кормит хорошо. Он добрый.

— Ты вот еще! — сказал Пушкину Алик. — Михей Михеич начал про бога, а он: «хи-хи-хи…» Михей Михеич отсталый, над этим нельзя смеяться, надо ему так потихоньку-потихоньку разъяснить, а то он рассердится и не захочет, чтоб мы ему помогали…

— Это я так… нечаянно… — смутился Пушкин.

— В другой раз знай, — сказал Зямка. — Это ерунда! А вот интересно про Манную Кашу — врет он или нет? А вдруг, а? А вдруг это правда? Надо как-то произвести опыт… Это же страшно интересно!

— Я проверю! — сказал Кот. — Я спрошу одну вещь. Я с месяц назад послал заявку в Москву, в радио, в детское вещание, чтоб передали по моей заявке «Агитмедведь особого отряда» — такая книжка есть. Охота медведя послушать, как он будет по радио реветь! Вот я у Манной Каши и спрошу, когда ее передадут…

Сережка тоже решил кое о чем спросить Манную Кашу, но ребятам об этом не сказал.

Бабушка была очень довольна. Она сказала Сережке, что наконец-то в нем пробудилось трудолюбие и общественное сознание, и сама разбудила его в пять часов утра.

Наспех глотая завтрак. Сережка думал про Манную Кашу — правду ли говорил вчера о нем Михей Михеич — и решил осторожно расспросить бабушку:

— Бабушка, а бабушка, а что вот, например, старик такой… не очень старый… может он быть вруном или нет? Это я просто спрашиваю…