Чтение онлайн

— Наверное, — всхлипывала Диана. Господи, какой же маленькой, слабой и беззащитной показалась ему сейчас эта женщина. И это — волевая, презрительно-ироничная графиня де Ляфер, которой временами он побаивался еще больше, чем любил! — Не могу понять почему. Что-то произошло, вот и все. Кстати, у виконтессы де Сюрнель ослепительно красивая дочь. Вы не видели ее?

— Нет, ведь за столом ее, кажется, не было.

— Была, но появилась позже других. Виконтесса почему-то представляла ее высшему свету, когда вы, вместе с принцами, неожиданно куда-то исчезли. Но она ослепительно прекрасна. И я вдруг подумала, что однажды, на одном из таких балов, окончательно потеряю вас.

— Но я не видел юной виконтессы.

— В этот раз ей очень повезло.

— Даже если бы она оказалась прекраснее, чем… — запнулся он на полуслове.

— Чем кто? — сжалась у него на груди, насторожилась и притихла графиня.

— Чем вы… То и тогда…

— Ну, за это-то я спокойна, — уверенно и непостижимо холодно обронила графиня де Ляфер. — Ни во Франции, ни в своей Польше прекраснее вам не найти. А все равно страшновато.

И тут генерал вдруг расхохотался. Он хохотал и содрогался от хохота так, как только что графиня де Ляфер содрогалась от плача.

— Тогда чего же вам бояться, графиня? — спросил он сквозь смех, снимая губами слезу с ее покорно подставленного носика. — Вы совершенно правы: здесь нет и не может быть женщины прекраснее вас! Уже хотя бы потому, что прекраснее женщины просто быть не может.

— Что правда, то правда, — так же покорно согласилась Диана. И, немного помолчав, поразмыслив над чем-то своим, сокровенным, добавила: — А все равно страшновато. Почему-то…

— Графиня де Ляфер! Князь Гяур!

Беглецы слышали голос виконтессы де Сюрнель, но так и не отозвались. Они стояли, притаившись в конце мрачного коридора, между двумя колоннами, за которыми искали приюта. Они не желали, чтобы их кто-то устраивал на ночлег, зная, что все равно поместят в разные комнаты. К тому же в зале все еще пиршествовали и, похоже, никто пока что не собирался отправляться на отдых. Как и никто не помышлял об уединении. Кроме этих двоих.

— Куда они могли подеваться?

— Не знаю, — ответил хриплый, пропитый голос того самого стражника, который помог генералу Гяуру найти графиню. — Мы видели их. Из замка они не выходили — это точно. Эй, князь Гяур! Ваша светлость, князь!

— Молчат. Хотя не могут не слышать, — осуждающе вынесла свой вердикт виконтесса.

— Конечно, слышат, — голос пропойцы казался куда добрее. В нем сквозило сочувствие беглецам. Будь он на месте князя, наверняка поступил бы точно так же. — Может быть, и не стоит искать их. Если уж им так хочется, чтобы их не нашли до самого утра.

— Ты еще смеешь рассуждать о таких вещах?! — презрительно швырнула ему в лицо де Сюрнель.

«Она, очевидно, считает, что стражу ворот подобные любовные интриги чужды», — подумал Гяур, прижимая к себе графиню. Они забились в угол, замерли. Удивляясь при этом, почему ни виконтесса, ни стражник не заметили их. Ведь прошли мимо, правда, появившись из перехода, стражник направил свет фонаря в другую сторону…

Как только виконтесса ушла по освещенному переходу в зал, стражник подошел к беглецам и, стараясь не очень-то освещать их, чтобы не смущать, посоветовал:

— По ту сторону перехода, в башне, есть комнатка. До утра туда вряд ли кто-нибудь заглянет. Зато луна всю ночь будет светить вам прямо в окна. Комнату потому и называют «лунной».

— Вы — истинный рыцарь, мсье, — поблагодарил его Гяур.

— Увы, так считают не все, — незло проворчал стражник.

То ли он комнату перепутал, то ли светило в это время года находилось в каком-то неестественном положении, но только лунное сияние этой комнатки не достигало. Весь замок был охвачен им, словно белым пламенем, лишь в окошко этого убежища оно не проникало. Однако двое влюбленных не были в обиде ни на месяц, ни на стражника.

— Матерь божья, а ведь я опасалась, что этой комнатки и этой ночи у нас с тобой уже никогда не будет! — шептала Диана. Раздевая ее, Гяур видел, как даже в сумерках ночи тело женщины отливало серебристой белизной и само источало тихое теплое сияние, постепенно охватывавшее все вокруг, порождая и наполняя их убежище греховным райским уютом.

— Все это нужно бы делать не так, мой страстный, нетерпеливый князь. Все это делается совершенно не так… — шептала она, ослепляя его пленительной страстью груди и пленяя взбунтовавшимися лунами бедер. — Все это творится совершенно по иным канонам, но только вся наша любовь с самого начала выдалась какой-то безумно «не такой», походно-бивуачной. Как у кочевников, которые влюбляются, зачинают и рожают в седлах.

— А, по-моему, у нас с тобой обычная французская любовь, возгорающаяся там, где настигает нас. — Бедра ее нежно вздрагивали, опекая губы яростной губительной страстью. Гяуру казалось, что сегодня ему хочется обладать этой женщиной так, как не хотелось никогда раньше, и что ласкает ее тоже так, как не умел и не пытался ласкать до этой ночи. И все же, приближая свое тело к губам мужчины, графиня снисходительно, покровительственно рассмеялась:

— Французская любовь — это совершенно не то, что ты имеешь в виду, и совершенно не так, как ты себе представляешь. — Но затем, прислушавшись к пожару, разгорающемуся в охваченном страстью теле, вдруг добавила: — Разве что под этим подразумевается, что скоро во Франции не останется ни одного замка, ни одного дворца, в котором мы бы не пытались заниматься ею. Тогда ты совершенно прав, мой прекрасный, неустрашимый князь.

Она неистово отдавалась ему, а казалось, что отталкивала и отдалялась. И с каждым новым порывом Гяур набрасывался на нее с такой жаждой обреченности, словно между ними были прутья невидимых клеток, которыми злой рок отделил их друг от друга; словно это объятие, этот ее поцелуй, это опьяняющее, вожделенное постижение плоти — были последними.

Жизненным маятником зачатия раскачивалась под лунным небосводом древняя башня Шарлевиля. Царственным супружеским ложем казался им едва прикрытый старой медвежьей шкурой лежак стражника. Ночными каминами родного дома озарялись перед их затуманенными взорами обожженные порохом осад и штурмов окна-бойницы.

— А ведь если бы там, на стене, я решилась броситься вниз, ничего этого, милый, я бы уже не познала, — страстно простонала графиня. — Но самое страшное, — вдруг коварно рассмеялась Диана, — что, вместо меня, этот штурм, подобного которому башни Шарлевиля никогда раньше не знали и уже, даст бог, никогда не узнают, познавала бы другая женщина. Любовь — вот то единственное, что удерживает нас, француженок, в этом мире. Да и вас, мужчин, тоже.

— Нас удерживает цель. Четкая, на всю жизнь определенная цель — вот то единственное, что способно удерживать нас в этом мире, даже когда нас уже ничто в нем не удерживает.