Чтение онлайн

Если у автора спросят, какую черту конкисты он считает самой удивительной, то он не станет долго размышлять, хотя его незамедлительный ответ, возможно, вызовет недоумение. Эта черта — легализм, то есть озабоченность короны законностью своей политики в Новом Свете, стремление сделать так, чтобы все было честь по чести, чтобы комар носа не подточил. Похоже, ни одна империя в расцвете могущества так не комплексовала по поводу прав на колониальные владения и законности своих действий, не уделяла столько внимания вопросам политической и общечеловеческой морали, так не загружала работой теологов и юристов.

Католические короли продали в рабство индейцев, которых Колумб привез из второй экспедиции, — но буквально на следующий день озаботились насчет моральности этого поступка и переадресовали свои сомнения многомудрым теологам и юристам; те посовещались и дали ответ: нет, незаконно вы поступили, ваши высочества; тогда короли выкупили индейцев из рабства и за свой счет отправили назад на Эспаньолу. Этот факт свидетельствует о колоссальных сдвигах в правовом сознании, возвестивших наступление новой эпохи в истории человечества.

Стремление к законности подчас доходило до абсурда. Когда Мексика уже пятнадцать лет была под властью испанцев, вице-король Антонио де Мендоса собрал индейских касиков и попросил их в очередной раз признать себя вассалами Карла V. И это еще не все: в 1605 г. испанские колониальные власти разыскали наследников императора ацтеков Моктесумы и предложили им подписать отказ от всех своих прав и притязаний на Мексику, взамен чего им была обещана рента; — эти деньги исправно выплачивались вплоть до 1820 г., когда Мексика обрела независимость.

Легализм испанских монархов, помимо всего прочего, имел и чисто материальное воплощение, чему не нарадуются историки. Речь идет об охватившей все испанское общество, сверху донизу, какой-то прямо болезненной страсти к бумагомаранию; и это обстоятельство, по мнению автора, достойно фигурировать наряду с прочими знаменательными событиями поворотного двадцатилетия конца XV — начала XVI в., изменившего судьбу страны. Причины этого новшества можно усмотреть прежде всего в становлении абсолютизма с его саморазмножающимся бюрократическим аппаратом и чиновничеством, но также и в знамении духа нового времени, крепнущем чувстве историзма, когда человек осознал себя плывущим в потоке времени и захотел оставить след в памяти потомства. Именно в ту эпоху в сознании европейца утвердилось само понятие «документ». Еще веком раньше для выполнения обязательства часто достаточно было устного слова — данного публично или даже наедине (у испанцев существовала традиция т. н. pleito homenaje, устной клятвы в верности, когда договоры заключались рукопожатием); а теперь договаривающиеся стороны всякое слово, всякое обязательство непременно стремятся закрепить на бумаге. Это что — девальвация устного слова? Скорее, это осознание непреложности и долговечности слова письменного, которое обретает официальный характер и сохранится на века. Как бы там ни было, в результате империя производила горы бумаг, переполнявшие архивы.

Порождением духа нового времени стал и легализм — он-то в первую очередь и заставлял всякий пустяк фиксировать на бумаге. И все же, читая испанские документы той поры, невозможно отделаться от впечатления, что ко всему этому добавлялось еще что-то, трудноуловимое, как будто авторы тех документов получали неизъяснимое наслаждение от самого процесса заполнения бумаги закорючками букв и старались всячески растянуть его. Действительно, документы той поры отличались таким непомерным многословием, что к их смыслу подчас приходится продираться, как через сельву. Возможно, то был побочный эффект «культурной революции», связанной с распространением книги.

Обложка знаменитой обличительной книги Бартоломе де Лас Касаса «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий»

Вспыхнувшая в национальном масштабе страсть к бумаготворчеству имела положительным следствием тот факт, что испанское завоевание Америки стало первым в истории человечества масштабным историческим событием, столь основательно и подробно документированным. Издавались бесчисленные королевские ордонансы (распоряжения) и законы; колониальные чиновники посылали в метрополию каравеллы бумаг; всякая экспедиция требовала договора с властями, где подробнейшим образом оговаривалась каждая мелочь; командующим предписывалось вести дневник и ежедневно зачитывать его перед подчиненными, дабы они вносили свои коррективы; свои записи вели королевские чиновники, приставленные к войску; генерал-капитаны посылали королю письма и реляции с отчетом о ходе и результатах экспедиций; простые участники походов тоже в охотку брались за перо; а вдобавок к тому любознательные хронисты все вызнавали, обо всем расспрашивали и без устали писали свои многотомные сочинения.

Легалистская установка монархии была в полной мере воспринята конкистадорами и во многом определила стиль их мышления и поведения. Впрочем, речь по большей части идет о формализме. А формалистами конкистадоры были преотменными — они нутром почуяли дух нового времени. Что бы ни делалось, — главное подстраховаться, задокументировать и легализовать свои действия, ведь недоброжелателей вокруг — пруд пруди. Но это все равно не спасало от потока кляуз. Индейских правителей сначала надо заставить признать себя вассалами короля — неважно, что они понятия не имеют, кто это такой и чего от них хотят. Если правителя надо взять в заложники или казнить — под это подведут юридическую базу и все будет запротоколировано при свидетелях. Устраивается резня индейцев — командующий изведет горы бумаги, дабы доказать, что индейцы злоумышляли или напали первыми, и война была «справедливой». Идет грабеж — в реестр вносится каждая золотая бусинка. Вся полнота ответственности, как говорилось, лежит на генерал-капитане, но тот при любом возможном случае старается представить свое решение принятым как бы коллективно, а еще лучше — под давлением большинства.

Показательный пример: Гонсало Писарро послал отряд Орельяны на поиски провизии для войска, и по быстрому течению лодки сплавились на восемьсот километров вниз по реке. Любому понятно: возвратиться назад невозможно. И тогда Орельяна разыгрывает спектакль: он, дескать, рвется назад, но вынужден уступить давлению большинства. Мало того, он просит спутников составить бумагу под названием «Требование», где говорится, что его заставили плыть дальше; и этот документ, дошедший до наших дней, он пронес, как самое дорогое, через все ужасы многомесячного пути по реке Амазонке. Даже мятежники Гонсало Писарро и Лопе де Агирре, поднимая восстание, пишут письма королю — это тоже форма легализации своих действий.

На формализм конкистадоров указывает и то обстоятельство, что нутром они смертельно ненавидели законников и постоянно жаловались на них королю. Слова из письма Бальбоа королю — это вопль души всех конкистадоров: «Христом богом умоляю Вас не посылать сюда бакалавров и лиценциатов, кроме тех, кто имеет сии степени в области медицины… ибо все они — сущие дьяволы и жизнь ведут дьяволу под стать. Мало того, что они отъявленные негодяи, так они еще непрестанно мутят воду и наносят неисчислимый вред своими бесконечными интригами, жалобами и расследованиями».

Но вернемся к первоначалу — к тем временам, когда зарождается теория конкисты. А зародилась она фактически с открытием Нового Света, когда перед Европой, а прежде всего перед испанской короной, встал ряд моральных, религиозных и политических вопросов. Прежде всего о туземцах: кто они и как к ним относиться? Они — потомки одного из колен израилевых? А может, полулюди-полузвери? Надо ли их обращать в христианство и причащать? Можно ли их учить? Следует ли короне признать их своими подданными? Дозволено ли продавать их в рабство? Другой ряд вопросов (век спустя они покажутся смешными) касается туземных земель. Имеют ли испанцы право брать эти территории в свое владение? Имеют ли право лишать власти туземных правителей? Или речь может идти только о христианизации?

Некоторые ответы на эти вопросы были даны в папской булле, выпущенной 4 мая 1493 г., то есть буквально через полтора месяца после триумфального возвращения Колумба из первой экспедиции. Прозорливые испанские монархи сразу поспешили узаконить открытия Колумба и обратились к папе, предвидя распри с Португалией, которая тоже пробивалась в Азию, только кружным путем. Что касается назревавшего политического конфликта, то папа Александр IV предложил поистине соломоново решение: провел меридиан от полюса до полюса в ста лигах к западу от островов Зеленого Мыса и сказал: пусть испанцы открывают земли к западу от этого меридиана, а португальцы — к востоку. Поскольку Земля кругла, это решение лишь отодвигало столкновение колониальных держав. Через каких-то три десятка лет они действительно встретятся в Индонезии и на Филиппинах.