Чтение онлайн

Через час возвращается. Ставит на стол две бутылки водки, вынимает из кармана пачку денег и говорит:

– А это в фонд обороны.

Все переглянулись.

– Откуда у тебя деньги? Дуда рассмеялся.

– Зашел в магазин, а там толпа баб. Прошу их: пропустите, бабоньки, вне очереди, у меня неотложное дело.

– Какое такое неотложное?
– набросились они на меня.

Показываю им руками, что мне надо. А они - ни в какую. Стать в очередь - к утру к прилавку не проберешься. Я одну тихонько плечом, другую, шучу с ними, а сам пробираюсь вперед. И тут какая-то настырная бабенка как хватит меня за воротник и поволокла назад.

– Подожди, - говорю, - гражданка, не рви казенное обмундирование. А она не отступается, норовит еще в бок ткнуть.

Отбился я кое-как от нее, смех поднялся. Закупил свою продукцию, вышел за дверь. И тут во мне старое, воровское, взыграло. Ах, думаю, негодница, на кого руку подняла? Бутылки в карман - и обратно в магазин. Тетка эта еще с кем-то сцепилась. Я приблизился к ней, очаровательно улыбнулся и поблагодарил ее за вежливость. Пока она держала открытым свой хохотальник, я обработал ее карманы...

Кто-то засмеялся, но другие осудили Дуду.

– Пойди сейчас же обратно и верни деньги.

– Но я же не себе, - пробовал отшутиться Дуда.

– Не разговаривай, - оборвали его.
– Иди сейчас же в поселок. У нас воров не водится. У кого украл? Может, у той тетки и весь капитал-то при себе был.

А для того чтобы все было исполнено как надо, отправили с Дудой напарника. Больше такого рода "фокусов" за Дудой не замечалось. А воевал этот бывший вор отважно и фашистов ненавидел люто.

Вот что произошло однажды.

Стояла отвратительная погода. Низкая облачность закрыла аэродромы, беспрерывно сыпал мелкий дождь. Ни наши, ни немецкие самолеты в воздух не поднимались. Но вот поступил приказ командующего фронтом:

– Разрушить переправу!

Переправа - не площадная цель. С воздуха она кажется тонкой ниточкой, и с большой высоты в нее не попадешь. Нужно идти на бреющем. А это очень рискованно: противник подвергает самолеты обстрелу из всех видов оружия.

Командир полка выстроил летный состав и сказал:

– Задание чрезвычайно трудное, опасное. Я могу, конечно, приказать. Но возможно, кто-нибудь изъявит желание лететь добровольно?

Дождь моросил, не переставая, затянув серой кисеей самолетную стоянку, скрыв от наблюдения горизонт. Летчики стояли, поеживаясь, натянув шлемофоны на самые глаза. Первым вышел из строя Скосырев, потом рядом с ним стали все остальные семнадцать экипажей полка. Только три экипажа остались на прежнем месте. Остались потому, что их машины были неисправны.

Переправа была разрушена, но полк не обошелся без потерь. В один из самолетов попал зенитный снаряд. Летчика контузило, и он потерял сознание. Молодой штурман экипажа Селезнев снял его с пилотского сиденья и взял штурвал в свои руки. Стрелку-радисту Дуде он крикнул:

– Прыгай!

– А кто под нами: свои или немцы?
– переспросил тот.

– Немцы.

– С немцами мне делать нечего. Не моя компания, - категорично заявил Дуда и остался в своем крохотном отсеке.
– Лучше умереть в небе, чем на земле попасть в плен.

Позже мне довелось беседовать с Селезневым.

– Страшно было?
– спросил я его.

– Страшно, - чистосердечно признался штурман.

Я думал, что он поведет разговор об убийственном зенитном огне, который фашисты сосредоточили по низко летящим самолетам. Его же, оказывается, волновало другое.

– Раньше я никогда не держал в руках штурвал, - продолжал Селезнев. Представляете ситуацию? Будь я один, возможно, вмазал бы самолет прямо в переправу: такое ожесточение овладело мной, какого никогда не испытывал. Но рядом лежал летчик без памяти, да и стрелок отказался прыгать с парашютом. Славный боец, между прочим. Бил по зенитчикам до тех пор, пока я не остановил его: надо было беречь боеприпасы на случай встречи с истребителями противника.

– Но как все-таки вам удалось довести машину и посадить ее на аэродром?

– Жить захочешь - долетишь и сядешь, - повторил штурман популярное в то время изречение.- Я видел прежде, как действует в кабине летчик. Это мне и пригодилось. Попробовал одну педаль, потом другую, штурвалом покрутил, смотрю, что-то получается. Воспрянул духом. Да и стрельба к тому времени поутихла отошли от переправы. Лечу, командир экипажа лежит у ног, в чувство не приходит. Я его и так и сяк тормошу - ни в какую. Здорово, видать, контузило. Ну, думаю, в воздухе кое-как совладаю с машиной. А что буду делать при посадке? Наверняка разобьюсь сам и экипаж погублю. Подлетаю к аэродрому, слышу по радио: "Заходи на прямую". Я зашел. Советуют: "Отожми штурвал чуть-чуть от себя". Отжал. Да так вот и сел. Но самолет дал такого козла, что даже контуженный командир экипажа пришел в себя.

Слушал я этот рассказ, которому штурман пытался придать юмористическую окраску, и думал: какой замечательной силой воли и выдержкой наделила этого человека природа. Не растерялся, спас весь экипаж и машину. А может, "виновата" не одна природа? Может, наше, советское, воспитание сказалось?

Как бы то ни было, а люди проявили настоящее геройство, и мы позаботились, чтобы о Селезневе и Дуде знал не только корпус, но и весь фронт.

По ту сторону подвига

Было бы наивным думать, будто на войне люди только и делают, что рвутся в атаки, бьют врага, поздравляют друг друга с наградами и отдают почести павшим смертью храбрых. Нет. После бомбежки или воздушного боя вернется летчик на свой аэродром, присядет на лесной опушке, прочтет письмо, присланное из дому, а если нет его - взгрустнет под неторопливый перебор баяна, сыграет с друзьями партию-другую в шахматы или домино, побалагурит в кругу весельчаков. Словом, жизнь течет во всех ее проявлениях. А еще наивнее полагать, что за словом "фронтовик" стоят только мужественные, честные воины с кристально чистыми сердцами и высокими помыслами. К сожалению, были и такие, которые оправдывали свои неблаговидные поступки хлесткой фразой: "Война все спишет", или приспособленной для собственного оправдания строчкой из песни: "...а до смерти четыре шага".

Нет, война не все списывала, и на войне шла борьба за человека, за то, чтобы он не поступался моральными принципами, не изменял правилам и нормам, выработанным советским обществом. И в этом огромную роль играли партийные и комсомольские организации, мнение солдатского и офицерского коллектива.

Майор А. (не называю его фамилии, потому что этот офицер впоследствии вел себя достойно) зачастил с выпивками, втянув в свою компанию начальника полевой почты, командира роты связи, его заместителя и военфельдшера. Сначала выпивки устраивались по вечерам в комнате, которую майор занимал в частном доме, потом их стали замечать под хмельком и в служебное время.

Начальник политотдела корпуса старший батальонный комиссар Шибанов пришел по каким-то делам на полевую почту. Постучался в комнату начальника - закрыта.

– Где ваш начальник?
– спросил он девушек, сортировавших письма.

Те многозначительно переглянулись, хихикнули, и одна из них молча указала на дверь: там, мол, он, постучите еще раз.

Шибанов постучал. За загородкой послышались шаги, на пол что-то упало и покатилось. Потом дверь открылась, и начальник полевой почты, без ремня, с расстегнутым воротом, изумленно посмотрел на Шибанова и смутился, не зная, что предпринять. Сидевшие за столом поспешно встали.