Чтение онлайн

Итак, пока мы можем с достоверностью говорить о том, что на Руси Рюриковичей «носителем» письменной традиции являлось духовенство, развивавшее преимущественно традиции византийской церковной литературы. Представители духовенства вели и летописание; мы знаем имена легендарного основателя русской летописной традиции Нестора, игумена Сильвестра; епископа Иоанна, одного из «кураторов» замечательного Галицко-Волынского летописного свода; и др. Образцами летописания служили произведения опять же византийской письменной традиции. Так, основными образцами и источниками так называемой Начальной летописи явились хроника Георгия Амартола, «Летописец» патриарха Никифора, житие Василия Нового и т. д. Зачем писались, велись летописи? Этот вопрос может показаться нелепым и даже странным. А между тем, вопрос этот волновал, например… Пушкина. Поэт создает образ Пимена-летописца в «Борисе Годунове», «диссидента», который пишет, что называется, «в стол», в надежде на то, что когда-нибудь его сочинение прочтут, перепишут и узнают «правду о событиях»… Реальное летописание скорее представляет собой разновидность «официальной», что называется, хроники событий. Сам факт летописания свидетельствовал о значительной, важной роли духовенства в политико-культурном бытии Руси Рюриковичей. Не случайно летописные традиции угасают по мере ослабления этой роли духовенства, по мере подчинения духовенства «светской власти». Первые представители византийского духовенства, писавшие уже по-славянски, явно рассчитывали на полнейшее подчинение как самих Рюриковичей, так и их подданных. Церковь активно вмешивалась в семейное и имущественное право, имея и сугубо практический расчет: венчание, крещение, вступление в монастырь — за все это полагалось платить. Иногда, впрочем, приходилось отменять собственные постановления, вызывавшие из-за чрезмерной своей жесткости резко негативную реакцию; так, например, были отменены позднее «земные поклоны» в церкви для беременных женщин, доводившие их до выкидыша. Однако, несмотря на все строгости и преследования (мы, впрочем, это уже отмечали), влияние церкви на семейное право не имело особого успеха; Г. Котошихин пишет о полигамных семьях как о норме еще в XVII веке… Византийское и византинизированное духовенство фактически желало править если не вместо князей Рюриковичей, то уж во всяком случае вместе с ними. Поражает то, что церковь желала иметь в новокрещеной Руси такие права и доходы, каких не имела в Византии. Впрочем, возможно, в этом и нет ничего удивительного. Очень понятное желание взнуздать «темных варваров» византийской церковной уздечкой… Но поди поспорь с таким варваром, как любимый Андрей Юрьевич; он просто заявлял епископу Леонтию: постных дней в году будет столько, сколько я сам насчитаю!.. Но постепенно Рюриковичи и церковь худо-бедно притерлись друг к другу. Церкви волей-неволей приходилось ограничивать свои права и запросы. Рюриковичи осознали значение церкви как государственного института, укрепляющего именно их власть. Русификация церкви, «укомплектование» ее как русскими святыми, так и русскими служителями, продвигались быстрыми темпами. Через своих доверенных лиц духовного сословия Рюриковичи контролируют летописание. В дошедших до нас летописных текстах чем далее, тем более просматривается наличие «цензуры» и попытки эту «цензуру» обойти… Можно сделать предположение, что для «самых первых» Рюриковичей-христиан летописание и вообще книжность, письменность были некими обрядовыми, культовыми принадлежностями «новой веры». Не забудем и того, что средневековая рукописная книга являлась «материальным достоянием», «имуществом», дорогостоящим предметом. Тщательно изготовленное евангелие (классический пример: знаменитое Остромирово евангелие), наряду с иконами становилось ценным «родовым», «семейным» достоянием, которое престижно было получить в приданое или по завещанию. Едва ли подобные книги читались богатыми и знатными владельцами в том смысле в каком мы понимаем сам процесс чтения сегодня, даже если владелец подобной ценной книги владел и навыками чтения, едва ли он решился бы ее читать, не будучи духовным лицом, возможно, такую книгу использовали при торжественной обрядности; например, при принесении клятвы. Возможно, представители духовенства, «прилежащие» к данному роду, к данной семье, зачитывали соответственные по их мнению фрагменты опять же в торжественных случаях… Но будьте уверены, подростки не глотали страницы взахлеб, лежа на пузе на постельной лавке… И, разумеется, подобные книги тщательно сохранялись…

Читали вообще не сидя за столом (и уж тем более не лежа), а стоя за особой конторкой, «книжным налоем». Сколько возможно так простоять? Изображение человека за книжным налоем — это всегда изображение монаха или монахини. Ведь письмо, чтение, переписывание, рисование в книге заглавных букв и рисунков (в соответствии с канонами) воспринимались как разновидности «иноческого послушания», даже своего рода «подвига», «подвижничества»…

Князья Рюриковичи могли даже «заказать», чтобы в летописи написали то или иное о том или ином событии. Практиковались и «заказы» доверенным духовным лицам написать сочинение от имени правителя (подобные «заказы» практиковали и феодалы северо-западной Европы).

«Светское» чтение «для развлечения» не практиковалось. Как мы уже упоминали, Рюриковичей развлекали музыканты, танцоры, эпические сказители — «славутные певцы». В период интенсивного развития дружинного полководчества существовала, вероятно, своеобразная категория «военных музыкантов» и «дружинных певцов». Все эти развлечения, являвшиеся «проводниками» языческой идеологии, церковь не поощряла, но вынуждена была с ними мириться. Рюриковичи должны были держать при себе и «бахарей» — рассказчиков сказок и занимательных историй. А вот чтение, конечно, не входило в список «феодальных развлечений». Любопытно, что суровое преследование служителями «греко-восточной ортодоксии» (православия) «светских развлечений», включая возможное развитие «светской литературы», приводило на Балканском полуострове и в России к своеобразной грубости нравов; в частности, в области супружеских взаимоотношений, отношения к женщинам и детям. Практиковавшаяся церковью постепенная изоляция женщин от мужчин в быту способствовала формированию «раздельных» мужской и женской бытовых культур, имевших черты своеобразной «изолятной эротической распущенности» — специфические мужской и женский языки, изобилующие обсценной («непристойной») лексикой и т. д. (И по сей день можно наблюдать подобное явление в исламизированных странах и культурах.) Путешественников XV–XVIII вв. по России и Балканскому полуострову — от Стефана Герлаха до Олеария и Герберштейна — поражала эта своеобразная грубость нравов…

Широко распространено мнение историков о том, что именно приход азиатских мигрантов («тартаров»-монголов) замедлил развитие культуры на Руси Рюриковичей. Едва ли возможно согласиться с подобным мнением. Упрямые факты говорят о том, что в регионах и обществах, где «идеологически» доминируют греко-восточная ортодоксия, иудаизм, ислам, всегда блокировано развитие «мирской культуры», в частности, литературы… Приходилось мне беседовать с очень убежденными православными христианами, иудаистами и мусульманами. Обычно их утверждения проходили три этапа: 1) нет, нет, художественная литература очень даже развивается, 2) ну да, ну не очень развивается, ну и что?! 3) ну не развивается, ну и шут с ней, никакой от нее пользы — один вред!.. Впрочем, мы сейчас по поводу «пользы» и «вреда» дискутировать не будем, а… вернемся к Рюриковичам…

Уже давно мы отметили наше с вами интеллигентско-буржуазное представление нового времени, согласно которому «быть образованным — хорошо!». Поэтому предпринимаются всевозможные попытки доказать «образованность» Рюриковичей. При этом следует отметить странный парадокс: историки всячески подчеркивают, что культура Руси Рюриковичей была ничуть «не хуже» не только византийской культуры, но и европейской пред-ренессансной культуры. То есть фактически именно античная культура и ее преемница — европейская культура — воспринимаются в качестве некоего эталона, некоей «точки отсчета». И это вполне естественно. Ведь та же историческая наука развивается именно в условиях развития «мирской» культуры европейского типа. Но надо признать, что развитие именно культуры подобного типа не имело перспектив на Руси Рюриковичей. Уже другой вопрос: «хорошо» это или «плохо»; но все же, вероятно, не следует соотносить несоотносимые, принципиально различные пути развития…

Разумеется, попытки отыскать элементы интенсивного развития «светской культуры» там, где их нет и быть не может, приводят к результатам скорее комическим… Так, например, существует предположение, что летописная запись о гибели князя Василька Константиновича, двоюродного брата Александра Невского, возможно, сделана «по заказу» его вдовы Марии Михайловны, урожденной княжны черниговской. Политическая вероятность подобного заказа очень велика, учитывая, например, положение Черниговского княжества между северо-восточной Русью Александра Невского и «Западом» Даниила Галицко-Волынского, то есть между полным подчинением «тартарам» и опорой на них и попытками создать «организованное сопротивление»… Но под перьями наиболее ретивых любителей пистолетной пальбы и свиста этот возможный «заказ» княгини (а возможно, что запись была сделана и не по ее инициативе) превращается в «Марьино летописание», уже и писанное якобы самой княгиней и преисполненное «женских эмоций»…

К сожалению, многие исследователи, достаточно добросовестные в сборе фактов, сведений и данных, делаются совершенно беспомощны при попытках толкования, объяснения, то есть интерпретации собранного материала. Вот что, например, пишет Н. Л. Пушкарева об известной Анне Ярославне: «…Более доказательно предположение о том, что киевская княжна привезла во Францию свою библиотеку. От нее в настоящее время сохранилась лишь часть единственной книги, известной среди историков и языковедов как Реймсское евангелие. Анализ лингвистических особенностей евангелия привел к заключению: рукописный памятник создан на Руси в первой половине XI в. На Реймсском евангелии короли Франции приносили клятву при вступлении на престол…»

Текст Пушкаревой очень характерен. В нем мы видим все ту же парадоксальную попытку «доказать», что культура Рюриковичей была в чем-то даже и «лучше» пресловутой европейской культуры. Именно этому доказательству должен служить замечательный оборот: «киевская княжна привезла во Францию свою библиотеку». Целую «библиотеку» привезла… из Киева… аж во Францию… Знай наших!.. Правда, «Франция», куда Анна Ярославна «привезла свою библиотеку», это еще не Франция Бальзака, Мопассана и импрессионистов; нет, это просто часть распавшейся империи Карла Великого — северная Франция — домен французского короля, очень отличающийся от Прованса — южной Франции с ее действительно интенсивным культурным развитием. Да и «библиотека» Анны Ярославны, оказывается, состоит… из одной-единственной книги, от которой «сохранилась лишь часть». Оказывается к тому же, что нет возможности доказать, будто именно эту книгу привезла с собой «киевская княжна»; можно только (на самом деле, с большей или меньшей долей вероятности) предполагать, что эта рукописная книга сделана именно «в первой половине XI века» на Руси Рюриковичей… Совершенно не желая считаться с особенностями средневекового менталитета, игнорируя своеобразие развития культуры Киевской Руси, исследовательница рассуждает просто: «образованный, культурный человек не может иметь только одну книгу; если сохранилась «часть одной книги», значит, книг было много, целая библиотека для чтения!»… Здесь невольно вспоминается… Ю. Дружников, иронизирующий над описанием ритуала повязывания пионерского галстука бюсту Павлика Морозова — «…никто не знает, где сейчас галстук самого Павлика, но всем кажется, что именно этот галстук повязан на нем», — пишет «Комсомольская правда». «Итак, «никто не знает», но — «всем кажется», — иронизирует в ответ Дружников… То же и с пресловутой «библиотекой» Анны Ярославны: «никто не знает» (и не имеет никаких доказательств ее существования), но «всем кажется», что она существовала… Какую же книгу могла привезти с собой киевская княжна? Она могла привезти с собой то самое «парадное» евангелие (только что мы говорили о подобном типе рукописных книг); таким евангелием ее мог «благословить», наделить как «приданым имуществом» ее отец; на такой книге возможно «клясться» «приносить присягу»; но для «чтения» в нашем смысле подобная книга вовсе и не предназначена; и наличие «парадного евангелия» вовсе не предполагает наличия других каких-то книг и даже и… просто знания грамоты…

Тут надо отметить, что жизнеописания Рюриковичей мы или можем сами сложить из различных летописных упоминаний, или имеем в целостном виде, в форме так называемого «жития». Но здесь надо сразу оговориться, что жития бывают у князей, признанных так или иначе святыми (вовсе не все святые, чтимые православной церковью и в народной традиции, «официально», что называется, канонизированы)… Жанр жития калькирован из византийской церковной литературы и представляет собой своеобразный «биографический очерк», написанный в соответствии с византийскими канонами жизнеописания святого. В русской традиции жития очень часто включают интересный этнографический материал, содержат элементы живого описания быта и нравов. Но анализируя тексты житий, всегда следует помнить, что сугубо бытовая, этнографическая «информация» попадает в жития скорее даже «случайно»; настоящая цель написания жития — чтобы герой как можно точнее соответствовал «принятым канонам»… Рюриковичи, как правило, принимали монашество, «схиму», находясь в смертельной, предсмертной болезни. Но иногда постригались в монахи еще «в полном здравии» (чаще женщины после смерти мужей)… Объявленный святым Рюрикович, даже если не успел принять схиму, все равно обретал как бы две ипостаси; образ его раздваивался в житии на «бытовой», «мирской» и сугубо «житийный», «монашеский», «чернеческий»… Мирское христианское имя менялось на христианское монашеское имя. И вот именно «чернеческая ипостась», «духовная», «чуждая мирскому», включала в себя такой элемент как «образованность», умение читать и писать; и даже собственноручное создание рукописных книг… Монастырская келья для Рюриковича была «законным местом», где не только возможно, но и необходимо было читать и писать. Чтение и писание; время, проведенное за книжным налоем, были «подвигом», «подвижничеством». И учитывая несовершенство методики обучения чтению и письму, можно понять, что это и вправду не было легко: читать и писать…

«Круг чтения» «святого» правителя, принявшего монашество, согласно византийским канонам включал в себя не только душеполезные сочинения типа «Великого покаянного канона» Андрея Критского или «Луга духовного» Иоанна Мосха, но и некие «рудименты» античной еще образованности, назывались имена античных философов Платона и Аристотеля; для женщин-монахинь — медицинские сочинения Галена и Гиппократа (от античных жрецов монашество как бы унаследовало функции целителей; особенно желательно было целительство для монахинь)… Византийские канонические имена авторов и «тематика» перекочевали и в русские жития… Интересно, что в поздних, «постмонгольских» житиях упор уже делается на собственно подвижничество, уже не включающее в себя книжность… Таково, например, житие легендарного «святого князя» Андрея Переяславского (мы о нем уже говорили и еще скажем)… Согласно византийскому канону, свою «образованность», равно как и другие черты будущего «святого», правитель получал еще в детстве. Таковы варианты жития Александра Невского, житие Ефросинии Черниговской (в миру Феодулии, дочери Михаила Черниговского, которая постриглась в монахини, оставшись вдовой после смерти молодого супруга, Феодора, брата Александра Невского)… Любопытно, что никто не задается вопросом, не является ли «Александр» монашеским именем данного князя? Если это его мирское имя, то каково же монашеское? До известного распоряжения Петра I изображать Александра Невского в воинских доспехах, тот изображался в иконописании одетый в традиционную монашескую одежду… Любопытно, что в житиях Рюриковичей, не успевших принять перед смертью монашество, «образованность» не педалируется (Борис и Глеб, Андрей Боголюбский и др.)… Но косвенный намек на схиму находим даже в «Поучении» Владимира Мономаха, стоящем несколько особняком от византийских традиций; это известное место: «…На склоне жизни, «на санях сидя», поразмыслил я в душе своей и воздал хвалу Богу, который меня до этих дней, грешного, сохранил…»; то есть речь идет об обычае привезения тела во храм непременно на санях (так же хоронят и Владимира Святославича в «Сказании о Борисе и Глебе»). Стало быть, «Поучение» — это писание правителя, уже удалившегося «от мира сего», предсмертное, почти иноческое писание…

Итак, описание «образованности» в житиях и летописных вставках, выдержанных в житийном стиле, являлось данью определенному византийскому «канону»; подобная «образованность» могла в житиях приписываться правителю, и вовсе не умевшему читать; «образованность» — часть «иноческой ипостаси», обязательная черта «святого правителя», принявшего монашество…

Это членение образа на несколько «ипостасей», каждая из которых связана с определенным именным прозванием, четко прослеживается в летописной традиции в отношении Рюриковичей. Причем, как правило, педалируется какое-либо одно имя, и не всегда возможно понять, почему «задержалось» именно это имя данного Рюриковича, а не другое… У «домонгольского» Рюриковича фактически три «именных ипостаси»: «княжая», «титульная», выраженная старым, языческим еще, титульным прозванием; христианское мирское имя, все более закрепляющееся как «основное прозвание»; и — наконец — христианское иноческое имя… Можно понять, например, почему монашеское «Ефросиния» вытеснило мирское «Феодулия»: вдовая княгиня приняла постриг в юном возрасте, фактически ее жизнь связана именно с «иноческой ипостасью»… Но почему, например, мать Даниила Галицко-Волынского, активная участница именно жизни мирской, политической, известна лишь под своим монашеским именем — Анна; ведь она постриглась только в конце своей довольно долгой жизни… Почему дочь Мстислава Удалого, предполагаемая мать Александра Невского, известна под своим мирским христианским именем — Феодосия, хотя упомянуто и ее княжое прозвание — Ростислава… Почему из двух известных своими делами правления сыновей Юрия Долгорукого одного мы знаем лишь под его мирским христианским именем — Андрей, а другой, наполовину грек, проведший отрочество и раннюю юность в Византии, получил известность именно под своим княжим титульным прозванием — Всеволод, хотя мы знаем и его мирское христианское имя — Димитрий… Не такие уж простые это вопросы; и кто знает, что именно прояснят для нас возможные ответы, если когда-нибудь эти ответы будут сформулированы…