Чтение онлайн

Ну, ладно, вперед, чешский лев, Рыжий уже, наверное, ждет меня под деревом. Я двигаюсь потихоньку, ступая с пятки. Нужды-то особой нет — с пятки, я ведь босиком, но раз сказал Иван Филимоныч, охотник и следопыт, что с пятки, значит, с пятки. Подлез под проволоку — все тихо, подошел к дереву — по-прежнему тихо, медленно и осторожно ползу по стволу, кора поскрипывает под руками, крошится, сыплется на голову трухой, но — тихо. Тихо, тихо… Я сижу на ветке и прислушиваюсь и ничего, кроме своего собственного тяжелого дыхания, расслышать не могу. Я дышу, как будто бежал целый час, хотя вовсе и не устал, даже и не запыхался, только вспотел немного. Пытаюсь сдержать, успокоить свои шумливые легкие, но от этого только громче дышу. Вот ведь ерунда какая, никогда не думал, что я такой паровоз.

Вдруг собака взлаяла коротко и оглушительно и замолкла. От неожиданности я вздрогнул так сильно, что чуть с ветки не свалился. Борясь со своим дыханием, я даже забыл о ней. Но теперь я разом успокоился, стал дышать нормально. А тишина!.. Ни листик не шелохнется, ни веточка. Молчат машины, молчат люди. Может, где и есть шум, но только не здесь. Здесь я слышу, как бегает наверху собака — легкий топоток и поскрипывание песка, которым посыпан двор Зураба Константиновича, — я слышу, как она шумно и торопливо нюхает воздух, я слышу, как она трется и толкается о штакетник. И успокаиваюсь окончательно. Все получилось именно так, как я и ожидал. Она нас чует, слышит, но не лает. То, что она гавкнула пару раз, — не тревога. В ее голосе не было ни ярости, ни угрозы. Может, наоборот, даже, она приветствовала нас, может, она нервничает в этой несокрушимой, слегка серебристой от лунного света тишине и обрадовалась нам, как старым знакомым. Я встал, прошелся по ветке туда и сюда, потом поднялся повыше, снова прошелся, сел. Ну что, можно и по домам. Сорвать несколько орехов да и двигать. О Рыжем можно не беспокоиться — захочет, сам пойдет, не захочет, так его все равно не дозовешься и не доищешься.

Собака все бегала наверху, толкалась в штакетник и громко, часто посапывала. Я почти и не прислушивался, так только — краем уха. Пошарил по ветке, нащупал пару орехов, сорвал их и собрался кинуть себе за шиворот, как вдруг на горе заскрипела калитка, собака взревела злобно и воинственно и ринулась вниз, в сад. Ни секунды нельзя было медлить, если я не хотел зависнуть на дереве, как последний лопух. Я выронил орехи и слетел вслед за ними на землю, почти и не отстав. Но все-таки отстал, и эти проклятущие орехи попались мне под пятку. Не затвердевшая еще мякоть лопнула, на ногу мне брызнул сок, нога покатилась, поехала по ореху, и я грохнулся навзничь. Дальше все получилось так быстро, что я не успел ни подумать, ни испугаться; все, что я делал, было совершенно инстинктивным, словно кто-то управлял мною снаружи. Я сел, уткнул голову в колени и закрыл руками затылок и шею. Злобный рык клокотал уже за моей спиной, горячим ветром пахнуло на меня, горячим дыханием, брызнуло слюною на голые беззащитные руки. Мороз пошел по спине, я отчаянно сжался — сквозь землю бы провалиться, растаять, улететь! — и… Бешеный вопль взорвался вдруг над самой моей головою, мохнатое мускулистое тело тяжело ударило в спину, я пушинкой взлетел на воздух и оказался по ту сторону ограды. Все во мне цепенело еще животным нерассуждающим страхом, но по телу уже катилась от сердца горячая волна свободы и счастья. Ушел! Не знаю как, но ушел! Меня вдруг затрясло так, что заклацали зубы, черт бы их побрал. Потом так же вдруг открылись уши, словно из них выдернули затычки, и я услышал, что творилось в саду, позади меня. Волосы опять поднялись на затылке — там было что-то кошмарное. Жуткий, леденящий душу вопль несся оттуда: вой, визг, лай, рычанье… Свирепая злоба, боль и страх — все сразу было в этом чудовищном вопле. Я был так испуган и потрясен, что не сразу даже и повернулся. Смутный в тени, катался под деревьями какой-то клубок и вопил. Господи! Да там же драка!

И тут я узнал голос Рыжего. Это он, он! Он вопит злобно и свирепо, как тогда с Бродягой, я просто забыл. И собачий крик — от боли и страха. Ну Рыжий! Спасибо тебе, друг! Я чуть не заплакал от переполнившей меня благодарности. Ну Рыжий, ай да Рыжий!

В нашей квартире открылась дверь, и прямоугольник света лег на землю.

— Эй, что там? — крикнул брат.

Я не ответил. Свет начал вспыхивать во всех окнах кряду: у сестер, у деда Лариона, у Корниловых; свет вспыхнул наверху на горе, засияла, заблестела листва в саду, легли на землю черные тени — то зажегся огонь у Зураба Константиновича. Все стало видно, бесформенный клубок под деревом превратился в здоровенную собаку, крутившуюся, словно она хотела поймать себя за хвост.

— Эй, что там? — закричал из мезонина Витька, и тотчас же оттуда с лаем и рыком покатился по лестнице Дзагли — помог же он остаться в стороне от драки.

Собака в саду, продолжая визжать, помчалась наверх, домой; с нее спрыгнул Рыжий, проскользнул под проволокой и стелющейся рысью, прижимаясь к земле, словно хотел спрятаться, злобно урча и оглядываясь, пробежал мимо меня в лопухи; его глаза сверкнули оттуда двумя зелеными огнями и пропали; Дзагли бегал по саду и звонко, возбужденно лаял, а собака наверху перестала визжать и завыла. Вой был тоскливый, протяжный, она словно плакала и жаловалась, она горе изливала тяжелейшее, а у меня сердце сжалось нехорошим предчувствием.

— Ну-ка, иди сюда, — сказал отец.

Я поднялся на террасу. Рядом с ним стоял брат, позади — мама. У дверей квартир стояли все жильцы нашего дома. Даже дед Ларион стоял, даже Витькины сестры жались к материной юбке на площадке.

— Что случилось?

— А я знаю? — угрюмо пробурчал я.

Отец не любил такого тона. Он вполне мог взорваться, но выше сил моих было думать о правилах поведения, а тем более — следовать им. Однако отец сдержался.

— Не «а я знаю», а «я не знаю», — только резко поправил он.

— Я не знаю.

Дзагли подбежал к нам и звонко гавкнул. Я вздрогнул.

— Ты же там был, — сказал отец.

— Не был.

Дзагли ткнулся мне в ноги холодным носом, фыркнул и застучал коготками по террасе — домой. Я не оглянулся, хотя мне вдруг отчего-то очень захотелось на него посмотреть.

— Но ты же стоял у проволоки?

— Не был.

— А что ты делал у ограды?

— Не был.

Режьте меня — не скажу. Никогда и никому не скажу. Не был, и все, пусть что хотят делают.

— Он на двор ходил, — вмешался брат.

— Помолчи. Тебя не спрашивают, — резко одернул его отец, но я уже взбодрился и понял, что мне надо говорить.

Спасибо тебе, братишка. Все малыши взялись меня сегодня выручать. Рыжий, брат. Проклятый день. В другой раз из чистого самолюбия я не принял бы их помощи, но сейчас меня давило чувство вины, нехорошо, неспокойно было на душе, и собака выла на горе не переставая.

— Наверное, она на Рыжего напала, — все так же угрюмо, не поднимая глаз, сказал я.

— Ну да, — насмешливо отозвался отец. — Стоило тебе выйти, как она сразу же и напала. А почему раньше никогда не нападала?

— Не знаю, — стоял я на своем. — Может, она меня почуяла и выскочила.

— Но раньше-то никогда не выскакивала, так?

— Не знаю. Может, Зураб Константинович забыл калитку закрыть.

— Ладно, — сказал отец. — Идите спать, завтра разберемся.

Он не тронул меня, хотя по всем правилам если, так должен был всыпать без сожаления. Впрочем, его не разберешь: то вскипит по пустякам, то в серьезном деле — ноль внимания.

Мы с братом ушли, взрослые остались на улице.

— Что было-то? — с горячим любопытством прицепился ко мне брат, едва мы оказались одни. — Залез, да?

— Ничего не было, — зло оборвал я его. — Иди спать.

— Да-а… — обиженно протянул он. — Ничего… Знаю я тебя.

— Иди спать, а то…

Он отпрыгнул и обиженно засопел. Он был вправе требовать от меня признания, но я не мог. Не мог, и все.

Собака выла всю ночь. И все утро. Воет, воет, потом завизжит, заскулит, затявкает — жалко, болезненно. И опять воет. Я плохо спал. Мучили кошмары. Я просыпался в поту на горячей постели, смотрел в душную темноту. А собака все выла и выла, тоскливо, страшно. И все не спали: мама, отец, брат, соседи.

— Что ты с ней сделал? — раздраженно спрашивали меня наутро. — Как тебе не стыдно! Сердца у тебя нет. Как тебе не стыдно!

— Ничего, — отбивался я. Я тоже был раздражен и угрюм, сердце в груди словно гиря. — Ничего я ей не делал, она сама на Рыжего напала.

Ну пусть не она на Рыжего, пусть Рыжий на нее, так и что? А если бы Рыжий не напал, если бы не встал за меня, рискуя жизнью? Как бы они сейчас запели? Только отец, брат и Витька не попрекали меня, только они знали меня, оказывается, настолько, что поняли — не так здесь все просто. Даже мама. Эх, мама…