Чтение онлайн

– Можно поискать в архиве, – говорю я, оттаскивая в сторону срезанные ветки. – У них должны сохраниться старые планы кладбища, там эта могила, скорее всего, отмечена.

– Да все приводить в порядок надо, – Дэй отирает ладонь о джинсы и прячет нож, – а то некоторые памятники скоро не опознаем. Сама знаешь, как это было: там жену похоронили рядом с мужем, умершим десять лет назад, но не успели поставить нормальный могильный камень, здесь местечко по большому блату вышибли полуофициально. Документация – это большая ложь, Рин. Очень большая.

Я вдруг задумываюсь о том, что сам Дэй вполне мог быть официально признан умершим. Не знаю, после скольких лет пропавших подростков раньше переставали искать и сдавали дело в архив, да и архивы те наверняка стали пылью с началом Ржавчины. Но от самой мысли, что кто-то посмотрел на фотографию черноволосого мальчишки, поставил отметку красным карандашом и спрятал папку в коробку с десятком других коротких судеб, становится жутко. Одна галочка против твоей фамилии – и тебя уже нет в живых, хотя ты дышишь и ходишь по земле.

– Но тебе удалось ее перехитрить, да?

– Ничего хитрого в этом не вижу, – Дэй улыбается, ломая зловещую иллюзию. – Все как в сказках: смени имя – и станешь другим человеком, а погоня пойдет по ложному следу. Это не смерть, Рин. Прежнее имя, документы, прошлое… Это шелуха. Змея сбрасывает кожу, но при этом остается змеей. И у меня нет никакого желания изживать в себе пацана, читающего приключенческий роман на замусоренном пляже. У меня его мечты, его привычки, его шрамы. Хотя нет, шрамов теперь побольше. Идем дальше? Нас ждут.

Это не метафора. Действительно ждут.

Сколько лет этой липе? Возможно, ее посадили еще при основании кладбища. Сейчас она почти сбросила листву, и тонкие ветви, будто прорисованные на бледном осеннем небе, качает ветер. Нам сюда.

У корней липы – девять могил, девять одинаковых памятников, как в воинских мемориалах. Нижние ветки осторожно прикасаются к серому камню – так мать гладит по голове задремавшего ребенка, боясь разбудить.

– Привет, ребята, – тихонько шепчу я.

У чистильщиков не бывает настоящих могил – если мы погибаем, наши тела сжигают, а прах развеивают над отвоеванными у небытия территориями. Раньше это было мерой предосторожности, все почему-то боялись, что из «проклятых мест» можно притащить какую-нибудь заразу, а сейчас, по-моему, переросло в ритуал. Не дай боги, однажды людская молва превратит в духов-хранителей поселков, городов, лесов.

Так что все захоронения здесь – кенотафы. Но они все равно нужны людям. Наверное, даже не столько живущим сейчас – они помнят и так, – сколько тем, кто придет после нас.

– Привет, Лайса, – Дэй склоняется над могильной плитой, отбрасывая с нее сухие листья.

Лайса Найе. Старинное имя – так могли бы звать героиню сентиментального романа – и чуть ли не самая распространенная в северных регионах фамилия. Вместе звучит так, что хочется произнести в одно слово. Лайсанайе. Лайса-Лягушонок.

Она была похожа на оживший карандашный набросок, сделанный стремительной рукой: хрупкая, почти мальчишеская фигурка, серые большие глаза, пепельные волосы, заплетенные в тоненькие косички. Про себя я называла Лайсу Нарисованной Девочкой. Не помню, кто и за что прозвал ее Лягушонком. Наверное, из-за невысокого роста и «лесного» камуфляжа, который всем нам выдавали. Было у нее еще одно прозвище, которое Лайса не слишком любила, – чудо в берцах. К началу Ржавчины ей уже исполнилось девятнадцать, но из-за своей хрупкости она казалась младше. Да и вообще принадлежала к породе вечных детей. Наверное, поэтому мне хотелось ее опекать.

Самая страшная смерть на моей памяти. Из очередного рейда – это была вылазка на гидроэлектростанцию – Лайсу принесли на плащ-палатке бойцы. Бледная, осунувшаяся, она поминутно захлебывалась кашлем и сплевывала окрашенную черной дрянью тягучую слюну.

– Там камень был, черный, мне по пояс, Рин, представляешь? Из-за него все в каком-то дерьме вроде черного инея. Я хотела его с места своротить, а он таять под руками начал. Я тогда нажала покрепче – и он совсем растаял, ничего не осталось. Там теперь чистое место, совсем чистое. Я, когда поправлюсь, тебе покажу.

Злой камень, но я сильнее, а?

Место и правда оказалось чистым, и с большими предосторожностями электростанцию удалось запустить. Вот только Лайса так и не показала мне, где нашла «злой камень». Она умерла через несколько дней после рейда, так и не выкарабкавшись из зыбкого беспамятства. Негромкий вскрик – скорее удивления, чем боли, – и вытянувшееся на лежанке из веток худое тело.

Разросшийся рабочий поселок возле электростанции все чаще называют Лайсой, но мне при этом все равно вспоминаются коротенькие пепельные косички и замызганные фенечки на тонких запястьях.

Спи, Лайса. Спи, девочка.

Я достаю из кармана поминальный колокольчик – автоматную гильзу с металлическим шариком внутри. Горлышко сплющено так, чтобы шарик не выпал, но не до конца, чтобы не заглушать звук. В специально пробитые дырочки пропущена леска, на свободном ее конце – скользящая петля – не перетягивать же живую ветку узлами. Лайсе бы понравилось. Петля затягивается, колокольчик глухо брякает, касаясь памятника. На ветках повыше качаются еще несколько, только гильзы уже потеряли блеск.

Этого не было до нас, это только наше. Обычай чистильщиков. Обычаи вообще странная штука, человечество обрастает ими быстрее, чем днище корабля ракушками, но чистильщики, кажется, могут дать фору всем остальным.

Кир Саранер. Совсем другая смерть. Он возвращался из рейда с группой – несколькими чистильщиками и небольшим отрядом. Объект попался сложный, парни были выжаты досуха, но довольны – как и положено людям, без потерь закончившим опасное и нужное дело. По дороге их обстреляли – это случилось еще в то время, когда на задании ты рисковал получить пулю в ответ. Не все сразу поняли, что собой представляют «проклятые места», среди мародеров находились придурки, уверенные, что чистильщики приносят из своих вылазок какие-то несметные сокровища, не принадлежащие этому миру. А дальше срабатывала типичная бандитская логика: не хочешь рисковать своей шкурой, чтобы получить желаемое, отбери у другого.

Кир, молодой рабочий со сталелитейного завода, дрался наравне со всеми – ему даже мысль не пришла поберечь свою голову для работы чистильщика. Да и предложи кто поберечься, наверняка недосчитался бы зубов: уж больно вспыльчив был здоровяк Кир. Погиб в перестрелке, как рядовой боец.

Еще одна история, еще один колокольчик.

Самый старший из знакомых мне чистильщиков – Митт Торси. Ему подкатывало к шестидесяти, и он всегда работал один. Некоторые замашки заставляли заподозрить в нем диверсанта на пенсии, но о себе он рассказывал крайне мало и неохотно. Но именно он научил Дэя стрелять с двух рук. А на вид неприметный пожилой мужчина в толстых очках. Всем автоматам предпочитал старенькую винтовку. Мог развести костер в сырую погоду, мог спрятаться так, что его нельзя было разглядеть с двух шагов.