Чтение онлайн

– Для начала – не общаться с начальством на голодный желудок. Разговор может затянуться. У тебя есть имя?

– Эрн Леттей.

– Будем знакомы, Эрн Леттей. Я Стэн Анхарт. Если тебе повезет и ты станешь чистильщиком, я буду твоим командиром. Ну, или не повезет, это с какой стороны посмотреть. Идем. Пока не штаб, а в столовую.

Прямо сцена из военного боевика. Ох, не расхохотаться бы – весь спектакль Стэну испорчу. Первую премию на ежегодном кинофестивале ему и так не получить, а жаль. Шикарный вышел бы сержант из пропагандистского фильма про крепкую армейскую дружбу.

– Все, шоу окончено, – обратился Стэн к собравшимся, – продолжение будет завтра или послезавтра у штаба.

Вернемся – надо Стэна попросить, чтобы палку не перегибал. С него станется устроить для Эрна самое настоящее принятие присяги с клятвой на каком-нибудь сувенирном кортике.

Тишина многолика. Это я понял еще в годы бродяжничества, а саму фразу вычитал в книжке с оторванной обложкой, которую кто-то забыл на сиденье междугородного автобуса. На пустой трассе ночью тишина одна, в комнате заброшенного дома с выбитыми окнами – другая. О разных видах тишины я могу писать трактаты и читать лекции. Может, и правда стал бы читать и проповедовать – пассажирам в грязных электричках и на вокзалах, случайным попутчикам на трассе. Это в шестнадцать кажется, что ты одинок и непобедим. Так-то от одиночества крыша начинает ехать капитально, кто его знает, что к двадцати годам случилось бы. Встречал я дальнобойщиков, которые с собой в дальние рейсы живность брали. Кошек всяких, хомячков в маленьких пластиковых клетках, крыс. Просто чтоб живое существо рядом было. Я вроде как болтать не люблю, но автостопщика язык спасает. Говорили раньше: раз хочешь по стране на чужих машинах кататься, учись либо эти машины угонять, либо молоть языком без остановки на любые темы. На любые у меня не получалось, зато всякие байки – страшные и смешные – в памяти застревали столько, сколько себя помню.

Так вот, Ржавчина – это еще целая куча разновидностей тишины. Бывает тишина затаившаяся, когда не знаешь, что сейчас случится: то ли балка на башку свалится, то ли какая тварь на спину прыгнет. А то и вообще – обернешься, а там пейзаж уже другой. Бывает – мертвая. Это когда ничего неприятного нет, просто люди здесь когда-то погибли. Но эту вроде все распознают, не только чистильщики. Уж очень здорово она на мозги давит. Бывает тишина лживая – это когда тебя все вокруг пытаются убедить: да все нормально, нет здесь ничего, иди мимо, не волнуйся. И бывает тишина-пуля в полете. Эта в мозг ввинчивается так, что аж в ушах звенит. Как будто где-то высоко твой шанс на тоненькой веревочке висит, и эту веревочку медленно так лезвием гладят, по волоску снимают.

Короче, проще перечень составить, чем объяснить.

И бывает тишина-перед-заданием. Это когда невидимую границу между обжитой территорией и неисследованной зоной уже перешел, но ничего странного еще не произошло. Вроде только что с водителем болтали, шутили – и как отрезало. Ничего за спиной, двигаться только вперед можно. Конечно, хотелось бы приукрасить: птицы смолкли, ветер стих, и только шорох наших шагов по старому шоссе… Да ну, какие тут птицы. Те, что есть, поближе к городам держатся – там хоть еда есть. Ветер на месте – шуршит посеревшей листвой.

По-моему, позапрошлогодней. Под ногами ее тоже предостаточно – асфальта не видно. Исследовательский институт находился за городом – уж не знаю, что они там исследовали, что их предпочли подальше от жилых кварталов сплавить.

Где-то через километр – съезд с дороги. Прямо представляется аккуратная машинка кого-то из профессоров, сворачивающая под тень деревьев. Кстати, если бы не дорога, мы бы по району могли плутать о-очень долго. На задании ведь как иногда бывает: шел по лесу, впереди – забор. С одной стороны забора лес, с другой – тоже лес. Что огораживали, уже и не поймешь, а забор остался. Но это там, где леса нормально растут. Этому району не повезло, деревья сохнут. Шесть лет прошло, все никак не восстановится. А когда-то здесь и базы для туристов были, и лагеря детские, я где-то в караулке рекламный плакат видел. Чуть дальше на север не пойми что творится, там вообще лес высох. Весь, целиком, не отдельные деревья, как здесь, одни стволы как спички стоят. Пришлось как-то посмотреть издалека.

Порядок движения мы выбрали несколько странный для того, кто ни разу не работал с чистильщиками, но привычный для нас. Рин идет по одной стороне дороги, я по другой. Мы не теряем друг друга из виду, но оставляем пространство для маневра – на всякий случай. Я смотрю на нее– на черную длинную косу, переброшенную на плечо, на затянутую в камуфляж стройную девичью фигуру – и вдруг начинаю жалеть, что мы не на прогулке. Но такие мысли лучше гнать подальше. Нельзя думать о том, что осталось за порогом Ржавчины. То есть, можно, конечно, но не на задании. А то уйдешь в лирику: где бы мы работали, на какие фестивали ездили бы с друзьями. Нельзя о таком долго думать. Здесь каждый человек – как последний рубеж. И общий, и свой собственный.

Расположенный наверху исследовательский институт превратился в развалины, а вот бомбоубежище уцелело. Правда, пришлось повозиться с поиском входа и даже немного покопать начавшую подмерзать землю. К счастью, складные саперные лопатки у нас всегда с собой. Первая дверь с вентилем, закрывавшая спуск в бомбоубежище, исчезла неизвестно куда, лестница оказалась полузасыпана. Бетонные ступени едва можно было различить под слоем намытой дождями земли и опавших листьев. Под ними скрылись даже горы битого кирпича, оставшиеся от разрушенного здания. В принципе, пролезть не так сложно, но мы не пожалели времени, чтобы расчистить проход, вытащив кирпичные обломки. Лучше держать пути отхода свободными. Как говорит Дэй, никогда не знаешь, с какой скоростью придется драпать. Лестница заканчивалась еще одной дверью, на этот раз надежно запечатанной. С ней пришлось повозиться – за механизмом никто не следил шесть лет, а на площадку стекала дождевая вода, и земли к порогу нанесло довольно много. Впрочем, промелькнула мысль, если бы он оказался идеально смазан, нам как раз нужно было бы хватать рюкзаки и сматываться отсюда. До следующего года. А лучше вообще вернуться через пару лет и с толпой чистильщиков.

– Говорят, здесь освещение самое примитивное, – негромко говорю я, – покрутил ручку – лампочка загорелась.

– Проверим. Если, конечно, внизу не потоп.

Не потоп. Луч фонаря мазнул по полу, но на нем лишь несколько луж. Можно спокойно спуститься и осмотреться.

Генераторную находим сразу. Дверь – обычная, деревянная, у нас дома такие же стояли – висит на одной петле. Дэй осторожно открывает ее, прислоняя к стене, я держу пистолет наготове – на случай неприятных неожиданностей. Но в тесной, не больше кладовки, комнатке – лишь переплетение труб, убегающих из одной стены в другую. Каким-то чудом среди них находятся нужные ручки и тумблеры, и в убежище вспыхивает свет. Впрочем, «вспыхивает» – чересчур громкое слово. Неяркие лампочки горят через раз, в углах по-прежнему темно. У стены лежит затоптанная кем-то синяя форменная куртка. Больше никаких следов того, что здесь когда-то были люди.

Убежище небольшое. В нем предполагалось пересидеть пару бомбежек, а не выживать долгие годы. Несколько туалетов и душевых (воды, естественно, нет, она должна была поступать из городского водопровода, да где теперь тот водопровод и тот город), кладовки с небольшим запасом армейских сухпайков в зеленых пластиковых контейнерах. Интересно, для чего его можно приспособить? Прав полковник, разве что в качестве перевалочной базы для рейдов в неисследованные районы.

Большая часть дверей заперта, но у нас есть комплект ключей. Когда-то их делали стандартными – чтобы можно было открыть двери любого убежища в любом конце страны. Конечно, к замкам они подходят со скрипом – то ли потому, что все-таки не родные, то ли просто замки нуждаются в хорошей смазке.

В конце коридора – конференц-зал. Или что-то вроде него: длинный стол, сложенные у стены стулья, зеленая доска на дальней стене. Слева от нее – радиорубка.

– Интересно, зачем им весь этот официоз? – на пыльном столе вполне можно было бы написать свое имя, если бы нашла такая блажь. – Лучше бы койки в несколько рядов поставили.

– Не знаю, – Дэй пожимает плечами, – хотелось пафоса, как на правительственных убежищах с плакатов и картинок?

Радиорубка по размерам еще меньше генераторной. И поначалу мы не понимаем, кто и зачем втиснул в крошечное помещение еще одну дверь. Причем втиснул так неудачно, что, открываясь, она неизбежно упрется в кресло радиста. Аппаратура давно вышла из строя, и ее вряд ли будет возможно реанимировать. Несколько глубоких трещин прорезали потолок, сквозь них сочится вода, но вроде бы на голову обвалиться ничего не должно. Все так, как и должно быть. Мертвая электроника в пустом отсыревшем убежище. Вот только дверь эта… Деревянная дверь, словно бы небрежно врезанная в темно-зеленую стену. И висячий замок в петлях. Облупившаяся белая краска. Под ней – я осторожно отколупнула чешуйку – более старый слой, но тоже белое.

Самая обычная дверь. Не считая того, что ей здесь совершенно не место.

Любой человек на нашем месте обязан был уйти. Не в панике убежать, а именно спокойно и без резких движений выбраться из убежища – и только потом бежать. После чего вызвать специалистов. А специалисты – это мы, нам звать некого. Мы отвечаем за безопасность людей, которые будут здесь работать. И обязаны проверить все.

– Открываем? Ключа на этот случай у нас точно нет.

– А нам и не нужно, – Дэй приподнимает замок, и становится ясно, что дужка не защелкнулась.