Чтение онлайн

– Становись раком, – велел я ей.

Она уже сняла свои чулки и каблуки, так что теперь женщина осталась совершенно голой на промокшей постели. Я проскользил ей за спину и начал держать даму руками, вводя член в киску. Она была мокрой и "гладкой" настолько, что я уже почти не ощущал её. Но я знал средство от такого.

Схватив бутылку детского масла и вылив немного ей на попку, мой палец вошел внутрь.

София немного дернулась, больше от удивления, но затем застонала. За ним вошел второй палец, она одобрила и это. Я схватил дилдо и имел её в две дырки – членом в киску, дилдо в попку.

София была в восторге. Она дрожала и насаживалась, киска была узкой как у маленькой девственницы.

– Еби меня! Еби!

– Сейчас будет еще лучше, – я вылил масла ей на зад, размазал его с помощью дилдо, и затем отложил его.

Вытащив член из киски, я присунул ей в попку, прежде, чем та закрылась.

Глаза Софии широко раскрылись, она отодвинулась, но я повалил её на кровать, с членом, зарытым в попку. Она повернула свою голову ко мне и кивнула:

– Трахай мой зад! – Потребовала она.

Я улыбнулся.

Мои ноги встали так, что член оставался зарыт в её попе и началась долбежка. Она была очень приятной и узкой, а я был выжат после нашего предыдущего секса. Я трахал её попку почти пятнадцать минут, прежде, чем кончить. София не смогла бы сосчитать все свои оргазмы.

Она была почти что в коме к тому моменту, когда я вытащил и скатился на кровать. Не в первый раз я имею женщин в зад, но в этой жизни – сейчас произошел мой дебют. Я пошел в ванну и принял душ. Насчет Софии не был уверен, но я не думал, что Карл Младший сможет еще немного поиграть.

Когда я выходил из комнаты, Свофия спала. Одевшись, я добил шампанское и вынес всё на улицу. Не думаю, что девочкам стоит знать о том, что мамочка развлекала гостя.

В свою кровать я добрался ближе к пяти утра.

В воскресенье утром я провалялся в кровати допоздна, не просыпаясьь даже когда Дружище стал пить и курить травку. После обязательной рутины бритья и душа я подхватил книжки и вышел. Нужно было поесть и затем идти заниматься в кампусе. Мне практически сразу встретился Бо – когда я выходил из общаги, а он входил.

– Доброе утро, – сказал я, пытаясь по его виду понять, не было ли у него подозрений насчёт меня и его матери.

Должно быть, ничего такого, потому что он просто поздоровался в ответ.

– Будешь говорить со своей мамой – передай ей мою благодарность за вчерашний обед.

– Без проблем, – ответил он.

– Так а твоя сестра планирует поступать сюда? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Возможно, но я не полностью уверен.

Я усмехнулся.

– Знаешь, она ужасно симпатичная. Если она таки приедет, то ей потребуется друг, старший товарищ, может, второкурсник – которого она уже знает – как ментор, что поможет ей освоиться на новом месте. Я имею в виду, она вправду симпатичная.

Бо вылупился на меня

– О, чёрт! Не фиг, не фиг! Я сам за неё отвечаю!

Я засмеялся.

– Буду счастлив разделить с тобой это бремя.

– Ни в коем случае. Она будет единственной девушкой в кампусе без милого дружка.

Я расхохотался и пошёл дальше, оставив Бо в размышлениях, как уберечь свою сестру от встречи с четырьмя тысячами незнакомых парней, каждый из которых сочтёт за счастье показать ей округу.

На завтрак я взял немного фруктов и сока, а затем продолжил путь. Через пять минут я входил в подвал Амос Итон холла, известного ещё как Амос Ешь Меня, родной дом отделения математики. В подвале жила их краса и гордость, IBM-360, тогда произведение компьютерного искусства. К этому чудовищу опеделённо относились бережнее, чем к студентам, которые им пользовались. К примеру, оно жило в роскоши кондиционера, окружённое техниками в белых халатах. Из-за массивной стеклянной стены видно было как она работает. Ни один студент не мог подобраться к ней поближе.

Как раз в этом году её всерьёз улучшили. Теперь у неё был целый мегабайт памяти! Этот 1 MB стоил примерно полтора миллиона, они называли его сердцевинной памятью – совсем не потому, что сердце ЭВМ. Нет, это была память, хранящая нули и единицы на том, что напоминало стальные гайки, или сердцевинки. Один мегабйт эквивалентен восьми мегабитам, то есть они купили гигантские шкафы, наполненные восемью миллионами гаек на стеллажах, сплетённых проводами. Если надо было сделать какой-нибудь бит нулём или единицей, следовало послать импульс тока и это перебрасывало магнитное направление в кольце. Это были серьёзные передовые технологии!

(Вспомните, в 1973 даже карманные калькуляторы были до нелепости дорогими. Хотя они появились несколько лет назад, пристойный калькулятор для научных целей мог стоить 300–400 долларов. Это было больше, чем 10 % стоимости обучения, и только небедные студенты могли позволить их себе. В большинстве профессора даже не разрешали пользоваться на экзаменах – это давало бы студентам побогаче преимущества – по крайней мере до того, как цены упали через несколько лет.)

Большая часть программирования на младших курсах выполнялась на этом чудовище. Язык был диалектом FORTRANа, и программы выполнялись в пакетном режиме. Программы набивались на перфораторе, каждая строчка на отдельной перфокарте и прогонялась через устройство ввода, загонявшее программу в память до момента, когда подойдёт её очередь. Тысяча строк кода – тысяча перфокарт. Стандартная шутка – компьютерщика можно узнать по сходству с гориллой, колоды перфокарт были так тяжелы, что оттягивали руки до земли.

Как накормишь ЭВМ своими перфокартами – можешь идти. В течение дня, или даже на следующее утро, можно забрать распечатку – с надеждой, что посчиталось. Но скорее нет. На одной из перфокарт опечатка – вся программа отклонена. Ошибка исправлялась и перфокарты отправлялись на второй круг, только чтобы выяснить, что теперь опечатка нашлась на другой карте. Студент, громко проклинающий опечатки – обычное зрелище.

Ходили смутные слухи, что в подвале под этим подвалом находились компьютеры, у которых были клавиатуры и мониторы, но это все лишь слухи. Никто никогда их не видел, кроме некоторых болтливых выпускников.

Вычислительный центр был одним из немногих зданий открытых круглосуточно. Пакетная обработка выполнялясь семь дней в неделю. Ещё открытой до позднего времени была библиотека, в которую превратили готический собор кампуса. Новая современная библиотека была в процессе строительства, но далека от завершения. Как я помню, ею нельзя было воспользоваться до последнего курса. А в последние недели семестра библиотека и Студенческий Союз были открыты круглосуточно всю неделю. Я нашёл незанятый перфоратор и стал набирать код, записанный от руки на бумаге. Такие программы задавались к концу семестра, она была довольно длинной. Я мчался сквозь курс программирования, и профессор Никольс согласился позволить мне изучать курс независимо, когда я закончил с классными заданями.

Я провёл остаток дня програмируя, а затем болтался между библиотекой и Amos Eat-Me до самого вечера, пропустив вкусняшки в столовой. После что-то перехватил в "Крысе". В общаге я обнаружил, что Дружище куда-то делся, но чёрт побери, это же был выходной, он где-то развлекался, и не имело никакого значения, что он занимается тем же самым остальные шесть дней в неделю. Парень всерьёз изучал моральное разложение. Если бы это было предметом – он закончил бы курс с отличием!

Я, должно быть, успешно прошёл первый этап допуска в братство Каппа Гамма Сигма, в просторечии КЕГС – "Бочки", поскольку на следующее утро инспектор корпуса ПОЗ Рикки Холловэй, третьекурсник программы Подготовки Офицеров Запаса и один из членов братства "Бочек", опять пригласил меня на ужин, хотя я упомянул, что не смогу пить и тупить посреди учебной недели. Он только посмеялся. Рикки был одним из активных гуляк братства и его комната была почти храмом марихуаны. Примерно десять лет назад пара старшекурсников потратила почти два года на оформление комнаты в чёрном цвете с хитро сплетённым персидским орнаментом в виде слёз в неоновых цветах – зелёном, красном, жёлтом и оранжевом. Комнату оборудовали звуком и ультрафиолетовым светом. С тех пор Комната Чёрного Света переходила от поколения к поколению с тем, что жители принимали на себя обязательство по традиции заботиться о её сохранении. Когда в кампусе появлялись родители, комната становилась закрытой – чтобы у тех не появилось неправильных догадок (ну, на самом деле правильных догадок) насчёт того, что там происхдит.