С гитарой по жизни

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Николай Таратухин

Биографических книг в мире существует огромное количество. В основном, это книги о жизни замечательных людей, очень известных и знаменитых. Они написаны или историками, или писателями-биографами на основе изучения документов и других материалов, касающихся той или иной умершей личности. Обычно для придания повествованию большей достоверности и живости, авторы призывают на помощь свою фантазию и способности вживаться в образ, создают такие эпизоды из бытия своего героя, о которых он при жизни, возможно, даже не подозревал. Конечно, писать о тех, кто умер гораздо легче, как говорил Дмитрий Донской: «…мертвые сраму не имут». Им можно приписывать все: мысли, фразы, которые они могли говорить, но никогда не говорили, даже поступки, которые они могли совершать, но никогда не совершали. И если автор максимально вжился в образ – мы ему верим и у нас создается впечатление правдивости. Но это только впечатление. А было ли все так? Об этом мы не узнаем никогда.

Другое дело, когда биографическое повествование написано самим автором. Здесь мы читаем первоисточник и все, что касается жизни автора, у нас не вызывает сомнения. Нам известны прекрасно написанные биографические произведения Л. Н. Толстого, Максима Горького и А. П. Чехова с его, ставшим крылатым, выражением: «…в детстве у меня не было детства». Примеров такой литературы можно приводить бесконечное множество и большинство из них будут о жизни выдающихся людей. И я подумал: а не написать ли мне повествование о жизни ни чем не примечательного, обыкновенного человека? Человека, прожившего свой век как раз в то время, о котором кто-то сказал: «Не дай Бог жить в эпоху перемен». Людям моего поколения Бог послал и Отечественную войну, и «окончательно построенный социализм», а затем его крушение вместе со страной, которая вела нас к «светлому будущему». Сейчас мы переживаем новое время, но нельзя забывать и то, что было с нами после войны. «Дети войны» – это о нас еще очень мягко сказано. Что мне пришлось пережить после неё – вот о чём я попытался здесь рассказать.

Все биографические повествования обычно начинаются с детства. Я попытался начать свое повествование с юности, но ничего у меня не получилось – раз за разом я вынужден был делать экскурсы в ту прекрасную пору жизни, которая называется детством. Оно у меня все же было, пусть изуродованное войной, замученное голодом, болезнями, но было.

Детство мое, в основном, проходило в Крыму. Я родился в городе Бахчисарае в 1936 году. Когда мне было около двух лет у нас в семье родился мой брат. Он прожил всего около года и умер от кровавого поноса. Помню, отец нес маленький гробик по крутому склону городского кладбища, а мать шла рядом и плакала. Пока родители строили свой дом, жили мы тогда в доме барачного типа для рабочих эфиромасличного комбината, где тогда трудились мои родители, а я со своими сверстниками – ребятней трех, пяти лет, уходил гулять в комбинатовские поля, засеянные шалфеем, лавандой и другими целебными травами. Особенно нам нравились приторно сладкие черные ягоды паслена. От них иногда побаливал живот, но мы все равно продолжали лакомиться этими такими доступными угощениями природы.

Я часто болел простудными болезнями и когда кашель становился невыносимым, мать делала мне согревающие водочные компрессы. Растирала грудь и спину руками, смоченными водкой, обкладывала вощеной бумагой и закутывала шерстяным платком. После всего этого укладывала в постель, накрывая одеялом. Эта мучительная процедура мне не очень нравилась: становилось жарко, пот заливал все тело, но как ни странно, она заканчивалась моим выздоровлением.

Война, как гром среди ясного неба, всех нас застала врасплох. На городской площади столпившиеся люди слушали сообщения Москвы у прикрепленного к столбу громкоговорителя. Была объявлена всеобщая мобилизация. Отец был призван в первые дни войны. Мы с беременной матерью провожали его летним тревожным вечером на фронт. В полной маскировочной темноте новобранцев погрузили в «теплушки» (так назывались переоборудованные для перевозки людей товарные вагоны) и повезли, а где-то через день, под Джанкоем эшелон разбомбила немецкая авиация. Отец получил жуткую контузию и после непродолжительного лечения был возвращен домой. А здесь его ожидала прибавка в семье – еще один родившийся сын.

За день до прихода немцев в город, его покинула местная власть. Начались беспорядки, грабежи и стрельба. Немцы вошли в город ночью при полном безмолвии населения. По брусчатой мостовой, центральной улицы Бахчисарая, шли колонны солдат и техники. Утром горожанам объявили, что они должны соблюдать установленный комендатурой «орднунг» – порядок. За нарушение расстрел. Расправы начались незамедлительно. Я видел издали в центре города повешенных людей – то ли активистов, то ли партизан, но близко подойти мне не позволяла младшая сестра матери – тетя Маруся, которая взяла меня под свою опеку – мать была занята грудным младенцем и контуженным отцом. Но ее кураторство надо мной было внезапно прекращено: она через несколько дней попала в облаву, устроенную немцами в центре города и в отместку за нескольких убитых партизанами немецких солдат, была задушена с другими пойманными в «душегубке» – так в народе назывались карательные спецмашины.

У матери была еще старшая сестра – Евдокия Ивановна. Жила с мужем и двумя сыновьями тоже в Бахчисарае. Мы часто были у них в гостях. Когда началась война, они уехали из Бахчисарая и пути наши разошлись. А нам тоже пришлось уезжать, но не по своей воле, а по принуждению.

О нем надо рассказать особо. Звали его Трофим Васильевич. Родился в 1912 году в селе Коробкино, Курской области. После тяжелой контузии под Джанкоем он потерял речь и слух. Стал фактически глухонемым. А был он человеком недюжинной физической силы. Помню, еще до начала войны, пятилетним ребенком мать отсылала меня к нему на работу с туеском, в котором был уложен нехитрый его обед. Я подолгу мог смотреть как отец с напарником «распускали» по длине огромные бревна на доски. Раньше пилорам не было и доски нужно было получать вручную. Бревно укладывалось на высокие козлы, закреплялось, затем длиннющей пилой с двумя ручками по концам, двумя рабочими из которых один стоя на козлах вверху, а другой внизу, пилилось. Сейчас я могу представить какой это был тяжелый труд, а тогда мне нравилось смотреть как опилки словно снежинки кружились вокруг этих козел и падая на землю, образовывали мягкие пушистые горки.

После оккупации Крыма немцами, несмотря на то, что мы с соседями татарами жили дружно, их политическое руководство начало очень настойчиво предлагать русским выезд в другие оккупированные районы. Мы уехали на Украину в село Троицкое, Мелитопольского района к родителям матери. Всю оккупацию отец проработал в сельской кузнице подручным кузнеца – молотобойцем. Деревня без кузницы – что птица без крыльев. Кузница в нашей деревне была одна на три других небольших деревеньки. Кузнец в деревне лицо уважаемое и неприкосновенное. Ни немцы, ни полицаи кузнецов не притесняли. Я очень часто приходил в кузню и наблюдал как отец тяжелым молотом бил по раскаленной заготовке в то место, куда указывал кузнец своим маленьким молоточком. Готовые топоры, лопаты, подковы опускали в чан с водой. Эту процедуру я особенно любил смотреть. Еще мне нравилось смотреть как отец подковывал коней. Немцы часто заставляли кузнецов подковывать своих лошадей. Большинство лошадей стояли смирно, когда им отрывали старые изношенные подковы и прибивали новые, но были лошади и очень нервные. Чтобы их подковать нужна была большая сноровка и сила.

Несмотря на то, что вокруг шла жестокая война, мы со своими сверстниками – ребятней нашей улицы, часто играли в войну. «Стреляли» в своих противников из деревянных ружей и пистолетов. У меня был деревянный пистолет, покрашенный черной краской и я гордо носил его на перекинутой через плечо бечевке. Однажды, когда наша деревня уже стала прифронтовой и немцы готовились к отступлению, я разгоряченный очередной игрой, выскочил из калитки на улицу, а по ней шли два немецких офицера. Не знаю почему, я своим «пистолетом» прицелился в них и стал «стрелять». Дальнейшее я хорошо запомнил. Один из офицеров, увидев наведенный на себя деревянный пистолет, начал расстегивать кобуру своего пистолета, товарищ схватил его за руку и между ними завязалась борьба. Этим воспользовалась моя бабушка, сидевшая на лавочке у калитки. Она схватила меня и мигом затащила во двор. В тот день моя задница была исполосована отцовским ремнем, а пистолет благополучно сгорел в печи. Родителей матери я плохо помню. Дедушка болел и лежал в постели. Бабушка была очень доброй ко мне, рассказывала сказки, подкармливала меня краюшками хлеба, который пекла в огромной печи, стоящей во дворе. Фактически она не растерялась и увела меня от беды. Во время освобождения деревни от немцев наступающими частями Советской Армии снаряд, не известно с чьей стороны, угодил в дом родителей. Не успевшие спрятаться в погреб дедушка с бабушкой погибли, а мы, сидевшие в погребе, уцелели. Тогда много деревенских жителей пострадало. Были убитые и раненые.

Слух к отцу возвратился полностью, но речь его понималась с трудом. Как только село было освобождено, отец вместе с кузнецом, который был нашим соседом по дому, ушли на войну и служили вместе. Сосед часто присылал письма в отличие от отца, который, видимо, не любил писать. Мы с матерью ходили к соседке слушать их. Солдатские письма приходили не в конвертах, а писались на листе бумаги. Затем этот листок складывался треугольником так, чтобы на чистой стороне можно было написать адрес получателя и отправителя. Адрес отправителя обычно состоял из номера войсковой части. Марок не было, зато стоял штамп о проверке цензурой. Сосед описывал солдатские будни. Писал, что в рукопашных схватках мой отец не раз выручал его и других своих товарищей в трудных ситуациях, наводя ужас своей силой на фашистов. Очень уж заметной фигурой он был. Однажды соседка сама пришла к нам и со слезами на глазах дала прочитать письмо матери. Я запомнил на всю оставшуюся жизнь фразу из письма: «А Трохыма вбыв снайпер. Куля попала в лоб и вырвала потылыцю…»

Отец погиб первого февраля 1944 года, провоевав всего несколько месяцев, но принял смерть как настоящий воин – лицом к врагу, а 16-го февраля родился мой третий брат Иван. Я дату его рождения запомнил очень хорошо. Накануне несколько дней шел мокрый липкий снег, забивавший единственное в нашей времянке окошко большими хлопьями, отчего дневной свет слабо пробивался в нее. Мать лежала на кровати и когда начались предродовые схватки, отослала меня за бабкой-повитухой, которая жила очень далеко от нас. Я бежал по центральной деревенской улице, проваливаясь по грудь в сугробы, которые очень тормозили мое движение, но успел привести повитуху до начала родов. Они прошли благополучно. В дальнейшем времени, когда Иван был в детском доме, в документах ему поставили дату рождения 16 августа, что не соответствует действительности, но, как говорится, нет худа без добра – теперь он на полгода стал моложе.