Чтение онлайн

Дождался конца импровизированного концерта и подошел. Разговорились. Оказалось, служим в одном городе. Он в пехоте, я в авиации. Он тоже в Москву не попал. Играл на смотре пьесы Альбениса и Иванова- Крамского. Рассказал, что он москвич, ученик А. М. Иванова-Крамского, не успел закончить музучилище – забрали в армию. Служит в музыкальном взводе, играет на малом барабане. Посоветовал мне переходить на шестиструнку, да я и сам был уже к этому готов. Как ни хороши были вариации на песню «Всех цветочков более розу я любил» или «Как ходил-гулял Ванюша», но по моему темпераменту мне ближе была «Астурия» и «Малагуэнья», которые Женя играл превосходно. А когда я услышал «Испанскую серенаду» Малатса, то заболел шестиструнной гитарой окончательно.

Договорились о встрече. Женя согласился обучать меня, если я сумею приходить к нему в часть. А это, надо сказать сразу, было не так просто. Хотя никаких заборов ни в его части, ни в моей не было, уйти можно было без особого труда – опасность заключалась в продвижении по городу. Приграничный город был буквально напичкан военными патрулями. Моя служба состояла в 12-часовой вахте на локаторе и 24-часовом отдыхе в расположении части. Наши казарменные здания еще дореволюционной постройки предназначались когда-то для расположения казачьих частей и поселок наш так и назывался – «Казачий». Военный аэродром находился в нескольких километрах от поселка на плато у подножья горы Арагац (4090 м.), или, как её называли местные жители – Алагез. Целыми днями можно было любоваться скалистыми склонами, усыпанными снегом, который не таял даже в самые жаркие дни. А когда вершину затягивало тучами, мы знали: погода испортится. В плохую погоду, когда не было полетов, на точке (так назывался локатор) можно было заниматься своими делами, что я и делал, играя на гитаре. После ночной вахты обычно спали в казарме. Вот тут-то я решил использовать это обстоятельство. Первый мой поход к Ларичеву, а его часть располагалась в противоположном конце города, закончился весьма благополучно. Мы встретились. Женя довольно профессионально взялся за дело. Постановка рук и объяснение строя не отняло много времени. У него оказалось довольно много учебной литературы. Окрыленный и радостный, я возвратился в часть, снял с гитары лишнюю теперь струну, переделал отверстия на подставке, заменил верхний порожек и, настроив уже на «испанский лад» свой инструмент, принялся за освоение нового строя.

Дней через десять я повторил свой рейд. Задания были теперь посложнее. «Прелюдия ля минор» Иванова-Крамского, Этюд Каркасси №7. Занимался с охотой. Даже ночью просыпался и мысленно играл. Впрочем, примерно на пятом рейде на обратном пути меня задержал патруль, да не простой, а офицерский – два солдата и старший лейтенант. Это был результат потери бдительности и торопливости. Я так спешил поиграть новые для меня пьесы, что вместо длинного окружного, но безопасного пути, выбрал короткий. В ту пору у нас в части бытовала поговорка, которой я пренебрег: «Всякая кривая короче прямой, если на ней стоит командир». В данном случае, на моем прямом пути оказался патруль.

Обычно я чуть ли не за версту видел патруль и успевал увильнуть в сторону, а тут на ходу увлекся просмотром купленных в букинистическом музыкальном магазине нот уже для шестиструнной гитары. Надо сказать, что с владельцем единственного в Ленинакане букинистического магазина я подружился несколько месяцев назад. Это был очень добрый пожилой армянин. Магазин ему достался от отца и в нем имелась разнообразная музыкальная литература и огромное количество сборников нот для большинства инструментов, причем, издававшихся еще в царское время. Когда он узнал, что я играю на гитаре, то тут же из соседней комнаты вынес гитару. К моему удивлению, гитара была семиструнной и в очень приличном состоянии. Оказалось, что хозяин магазина не только гитарист, но еще и скрипач. Он с большим интересом выслушал мой репертуар и сказал, что после моей игры ему неловко брать гитару в руки, но, видимо, скромничал – его игра была намного качественней моей, хотя и не отличалась виртуозностью.

Когда он поиграл еще и на скрипке, я был потрясен и восхищен. Музыка Сен-Санса меня обворожила и я страстно захотел поучиться играть на скрипке. Когда я сказал об этом хозяину магазина (звали его Карен, а отчества не помню), то он очень удивился, хотя было видно, что мое восхищение его игрой ему доставило удовольствие.

– Если это серьезно, – сказал он, – то я могу дать несколько начальных уроков. Скрипку я могу дать на прокат, у меня их несколько штук. У меня есть» Самоучитель игры на скрипке» выпуска 1908 года. Очень толковый учебник.

Конечно же, я с большим энтузиазмом принял это предложение. Месяца три ходил к нему на занятия. Я сейчас думаю: это же какой добротой обладал этот человек, чтобы вот так, почти незнакомому солдату, отдавать инструмент и без какой-либо платы обучать игре, а у меня кое-что получалось очень даже хорошо. Он радовался моим успехам. Но гитара взяла верх над моим увлечением скрипкой. Сказать откровенно, то даже дело было не в этом. Если гитару мои сослуживцы еще как-то терпели, то скрипка в моих неумелых руках вызывала у них полное неприятие. Были даже угрозы разломать ее. Я вовремя вернул Карену скрипку, пообещав ему, что когда-нибудь возвращусь к ней. Но, так и не пришлось сдержать свое слово, хотя скрипка после гитары моя вторая страсть…

Офицерский патруль – это очень опасно. Ни отвертеться, ни уговорить. Прямой путь на «губу», так в солдатском лексиконе называется гауптвахта. До этого я уже задерживался сержантским патрулем, но все закончилось для меня тогда благополучно – меня отпустили, проверив документы и слегка пожурив за самоволку. Но теперь – гарнизонная гауптвахта и пять суток ареста. «Да-с, господин капрал, это пахнет ни чем иным, как разжалованием», – сказал бы по этому поводу бравый солдат Швейк. Так и случилось: перед строем последовало разжалование в рядовые: меня, отличника боевой и политической подготовки, лишили звания «ефрейтор»!

Надо сказать, что в части я стал асом проводки самолетов среди гор – мог вести одновременно до 11-ти целей. Норма звания «мастер» – восемь. Работа эта весьма не простая. Каждому самолету (цели) при обнаружении локатором дается оператором порядковый номер и сообщаются планшетисту (специалисту штаба, прокладывающему маршрут самолета на специальном планшете) координаты цели: номер, азимут, дальность, высота. В строгом порядке нужно было называть эти цифры, ничего не перепутав. Современные дикторы телевидения, при их феноменальном умении быстро читать текст, не смогли бы соперничать по скорости речи с военным оператором локатора того времени. Во время полетов операторы, работая за экранами в полной темноте, менялись через каждый час работы во избежание разрыва голосовых связок. Категорически запрещалось выходить на солнечный свет без постепенной адаптации.

Ранее мне был присвоен первый класс оператора. Это давало прирост к моему солдатскому жалованью еще восемь рублей, а всего я получал тогда 12 рублей в месяц. Теперь получить высшее звание стало для меня проблемой. Ларичеву я написал письмо и объяснил ситуацию. А тут вскоре произошли события, резко повлиявшие на мою дальнейшую службу. Авиация США стала часто нарушать границу в Арктике. Их самолеты углублялись на нашу территорию, и правительством было принято решение усилить охрану границы. Был создан военный аэродром в Тикси, и туда срочно потребовались высококвалифицированные кадры не только операторов, но и других авиационных военных специальностей. Так на третьем году службы я был переброшен с крайнего Юга России на крайний её Север. Правда, климат в Ленинакане (ныне Гюмри) был зимой отнюдь не южный. Эта высокогорная местность не зря называется армянской Сибирью – зимой морозы там достигали 35-ти градусов. Мне, жителю Крыма было в диковинку видеть огромные сугробы снега после обильных снегопадов. Зато когда метель заканчивалась и наступали ясные солнечные дни, все солдаты, свободные от боевого дежурства, становились на лыжи. Здесь я научился ходить на лыжах, предварительно изломав несколько пар при неудачных падениях.

В 1957 году Хрущев решил навести порядок в армии, особенно в авиации. Были отменены увольнительные для солдатского и сержантского состава, введены строжайшие наказания за нарушения вплоть до тюремного заключения. Тут я как раз и попал под «раздачу». Когда меня поймали, то меня спасло то, что в руках у меня были нотные сборники. Лейтенант, командир нашего взвода на меня стал «косо смотреть»: его, бедолагу, тоже наказали, и довольно серьезно.

И тут приходит разнарядка из Министерства обороны: направить в распоряжение министерства из числа военнослужащих последнего года службы лучшего оператора и лучшего механика-дизелиста. Моя кандидатура прямо-таки сама просилась в это число. Командование части убивало двух зайцев: избавлялось от проблемного солдата и посылала, действительно, хорошего специалиста.

Заполярье, 3-й год службы

В напарники мне дали кабардинца Мусу Шовгенова. Ехать нам было нужно в Иркутскую область, в город Нижнеудинск. У полкового писаря мой попутчик выклянчил в проездных документах три лишних дня на дорогу с целью заехать домой. И поехали мы с ним к нему на его родину в Кабардино-Балкарскую АССР на нелегальную побывку. В Тбилиси сели в автобус и через Крестовый перевал по Военно-Грузинской дороге попали на северную сторону Кавказских гор. Я до сих пор помню ужасы этой дороги. Думаю, что сейчас ее благоустроили, но тогда в 1957 году она, действительно, была военной. Асфальта на большинстве высокогорных участках не было. Ограждений по ее краю от пропасти тоже не было никаких. В некоторых местах она была настолько узкой, что двум встречным машинам разминуться было невозможно. Приходилось ожидать встречную в специальных придорожных «карманах». Каким образом регулировалось движение в этом случае – я уже не помню. Скорее всего, существовал график движения. В особо узких местах водитель автобуса просил нервных пассажиров выйти и продолжить на этих опасных участках путь пешком. Конечно, мы, два солдата, бравировали и оставались на своих местах, хотя, честно признаюсь, у меня был серьезный мандраж, когда я из окна автобуса видел далеко внизу горные селения. К счастью – все окончилось благополучно.