С графом Мирбахом в Москве: Дневниковые записи и документы за период с 19 апр. по 24 авг. 1918 г.
Шрифт:
Увиденное и пережитое мною в Москве убеждает меня все больше в том, что в политическом отношении просто необходим спокойный и взвешенный антисемитизм, если народ хочет идти по национальному пути развития.
Если с еврейской стороны можно нередко услышать, что для того чтобы одному подняться, другому нужно посторониться, то это правильно. И поэтому встречное национальное движение против интернационального иудаизма вполне оправдано.
Сегодня пришло известие, что царь и, наверное, его семья расстреляны в Екатеринбурге. В сегодняшней газете «Известия» было сообщение, что по распоряжению местного Совета, учитывая вероятность побега и возможности похищения чехословаками, бывший царь расстрелян 16 июля; этот шаг одобрен Центральным исполнительным комитетом.
В более жестокой и бездушной форме известить общественность об убийстве, пожалуй, невозможно. В широких кругах уже давно высказывалось предположение, что никого из императорской семьи уже нет в живых. Но, видимо, нельзя сомневаться в том, что правительственное сообщение соответствует действительности. [65]
Хотя случившегося можно было ожидать в любое время, нас это известие очень огорчило. Сострадание к ужасной судьбе Николая II [66] и его семьи заставило давно забыть, что никто иной как он по своей бесхарактерности и слабости терпел и допускал направленную на разжигание войны политику панславизма и не употребил свою власть в июльские дни 1914 г., чтобы сохранить на земле мир.
65
Еще и сейчас (1922 г) есть мнение, что царь и его семья бежали и скрываются, что вместо них были пленены и расстреляны другие Такое мнение наверняка ошибочно. — прим. автора
66
Николай II (Романов), Николай Александрович (1868–1918), российский император с 1894 до 1917 года. Отрекся от престола.
От правительства кровавого террора нельзя было ожидать ничего иного, как покончить с вопросом о судьбе плененного императора его убийством. Карл I [67] и Людовик XVIII [68] были, по крайней мере, формально осуждены. Обвинены и затем осуждены, здесь же достаточным оказался повод — в его жесточайшей форме — для свершения акта возмездия. Нельзя, видимо, сомневаться и в том, что Екатеринбургский совет имел указание и полномочия от Кремля [69] . Само собой разумеется, что была возможность своевременно укрыть царя вдали от чехословацкого фронта в одной из цитаделей большевизма. О его насильственном освобождении или бегстве вообще не могло быть и речи. Грубость и жестокость характеризуют ответ Троцкого примерно две недели назад на заданный одним из нас вопрос, насколько соответствуют действительности слухи об убийстве царя. «Я не знаю, и это меня совсем не интересует. Меня, действительно, не может интересовать жизнь каждого отдельного русского гражданина».
67
Карл I (1600-49), английский король с 1625 года, из династии Стюартов. Низвержен в период английской революции и казнен
68
Людовик XVI (1754-93), французский король в 1774-92 гг. Из династии Бурбонов. Свергнут народным восстанием в 1792 г, осужден Конвентом и казнен.
69
Следует отдать должное интуиции Ботмера. Лишь много лет спустя станет известно, что убийство, причастность к которому центральное советское правительство всегда отрицало, совершено по прямому указанию Ленина и Свердлова. Вот что записал в своем дневнике 9 апреля 1935 г. Троцкий:
«Белая печать когда-то очень горячо дебатировала вопрос, по чьему решению была предана казни царская семья… Либералы склонялись, как будто, к тому, что уральский исполком, отрезанный от Москвы, действовал самостоятельно. Это не верно. Постановление вынесено было в Москве. Дело происходило в критический период гражданской войны, когда я почти все время проводил на фронте, и мои воспоминания о деле царской семьи имеют отрывочный характер. Расскажу здесь, что помню.
В один из коротких наездов в Москву — думаю, что за несколько недель до казни Романовых, — я мимоходом заметил в Политбюро, что, ввиду плохого положения на Урале, следовало бы ускорить процесс царя. Я предлагал открытый судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования (крестьянск[ая] политика, рабочая, национальная, культурная, две войны и пр.); по радио (?) ход процесса должен был передаваться по всей стране; в волостях отчеты о процессе должны были читаться и комментироваться каждый день. Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если б было осуществимо. Но… времени может не хватить… Прений никаких не вышло, так [как] я на своем предложении не настаивал, поглощенный другими делами. Да и в Политбюро нас, помнится, было трое-четверо: Ленин, я, Свердлов… Каменева, как будто, не было. Ленин в тот период был настроен довольно сумрачно, не очень верил тому, что удастся построить армию… Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:
— Да, а где царь?
— Конечно, — ответил он, — расстрелян.
— А семья где?
— И семья с ним.
— Все? — спросил я, по-видимому, с оттенком удивления.
— Все! — ответил Свердлов, — а что?
Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.
— А кто решал? — спросил я.
— Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять нам им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях.
Больше я никаких вопросов не задавал, поставив на деле крест. По существу, решение было не только целесообразным, но и необходимым. Суровость расправы показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не просто для того, чтоб запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель. В интеллигентных кругах партии, вероятно, были сомнения и покачивания головами. Но массы рабочих и солдат не сомневались ни минуты: никакого другого решения они не поняли бы и не приняли бы. Это Ленин хорошо чувствовал: способность думать и чувствовать за массу и с массой была ему в высшей мере свойственна, особенно на великих политических поворотах…» (Л. Д. Троцкий. Дневники и письма. Изд. Гуманитарной литературы, М., 1994, с. 117–118).
Сегодня беспокойный день. С утра был в городе. Народ воспринял убийство царя с тупым равнодушием. Люди приличные и порядочные, привыкшие к ужасам, слишком озабочены собственными нуждами, чтобы испытать что-то особенное. Небольшая часть русских, живущих в Москве, настоящих сторонников монархии, держится скрытно, стараются не привлекать к себе внимания.
Затем вместе с Шубертом и Геннингом мы на завтраке у дипломатического представителя польского регентского совета Ледницкого. Кроме хозяев, присутствовал еще архиеписком барон Ропп. Вчера представители нашей миссии были здесь в гостях в кругу этих же лиц. Поэтому мы представляли, о чем пойдет речь: продолжение, а вернее, попытка оказания политического воздействия. Моя беседа в прошлое воскресенье с его высокопреосвященством уже дала возможность познакомиться с его желаниями и представлениями.
Роппы, собственно, балтийцы, так что предрасположенность члена этой семьи к полякам могла показаться неожиданной. В этом сыграли свою роль, скорее всего, его принадлежность к римской церкви, занимаемое в ней высокое положение в сочетании с честолюбием и неприятием красной республики. Архиепископ знает, конечно, что и мы, офицеры, докладываем в вышестоящие инстанции, при этом минуя промежуточные, поэтому он хотел познакомить со своими мыслями и нас:
«Созданная странами Центральной Европы Польша должна возвратить себе свои старые границы; это и в интересах Германии, поскольку этот вопрос постоянно беспокоит ее. Галиция и все области, в результате раздела отошедшие к Пруссии, должны быть поэтому великодушно возвращены; в ответ на это германский кайзер станет одновременно королем Польши, которая будет прочно входить в состав Германского рейха. Если такая личная уния не будет достигнута, то Польша в ответ на возвращение теперешних прусских провинций станет федеративным государством Германии, примерно как Бавария в политическом и военном смысле.»
Таковы пожелания высокого духовного лица, выраженные им с большой откровенностью и в интересной форме. Установление контактов с нашей миссией, желание передать эти планы немецкому правительству и Верховному главнокомандованию являются основной причиной приезда архиепископа в Москву. На нас такое заявление, сделанное в доброжелательной форме, с подчеркнутой симпатией к нашей стране этого человека благородного происхождения из вестфальской фамилии, не произвело достаточного впечатления.
Мнение о необходимости создания польского государства, с учетом внутреннего положения Германии и особенно Пруссии, и без перспективы приобрести в его лице благодарного друга, тем более, что заключение сепаратного мира с Россией может принести вред, укрепилось во мне с тех пор, как в 1916 году в одной из карпатских деревень нам по телефону был передан указ кайзера. После этого мы не спали до утра, обсуждая возможные последствия, рисуя их в черных красках. То, что правительство считало возможным избрать такой путь, нас тогда не удивило. Но до сих пор для меня остается загадкой, что наше Верховное главнокомандование не наложило решительное вето, что оно посчитало возможным усилить свои войска за счет польских частей. Тот, кто провел месяцы и даже годы войны в русской Польше, кто наблюдал в мирное или военное время за образом мышления поляков и имел возможность судить о нем не через розовые очки, тот не поддался бы никаким иллюзиям, как это случилось с генерал-губернатором в Варшаве.
Поэтому приятно звучащая речь его преосвященства была не столь безобидной. Пока мы на коне, думал я, вы дружелюбны и внешне полны симпатий и признательности, чтобы потом выбить лестницу из-под ног; но как только наши дела будут не столь хороши, вы будете первыми, кто подобно гиенам начнет потрошить наши карманы. Решительно, но в любезной форме мы дали понять, что такие намерения нам чужды.
Сразу после этого завтрака я и Геннинг направились на заседание смешанной комиссии по обмену пленными, которое прошло очень бурно. Сегодня пришло сообщение, что Екатеринбург захвачен чехословаками и, таким образом, многие тысячи находящихся в этой области военнопленных стран Центральной Европы теряют возможность быть отправленными на родину. В течение нескольких последних недель мы настаивали на освобождении из находящихся там в лагерях военнопленных, предвосхищая то, что теперь с математической точностью становится реальностью. Все наши усилия закончились безуспешно, встречая равнодушие, плохую организацию и в значительной степени нежелание определенной части руководства идти нам навстречу. Видимо, только за счет полнейших уступок требованиям русских в вопросах о пленных можно было добиться сговорчивости.
То, что мы являемся свидетелями продолжающегося кровавого террора, известие об убийстве царя, беспокойство по поводу наших военных и гражданских пленных — все это вызывает у нас нарастающее чувство отвращения к сотрудничеству с советским правительством, которое хотя и не должно распространяться на практические дела, но тем не менее отражается на том, что общение становится все более формальным, переговоры проходят все более обостренно.
Заседание началось; Гиллерсон отсутствует, председательствует сегодня русская сторона в лице Исаева. Первым выступил Ремзи-паша [70] по поводу событий на острове Наргин возле Баку. Судьба находящихся там пленных уже три года является причиной нашего возмущения. Затем мы выступили с жалобами в связи с вопросом о выдаче наших пленных, находящихся в Екатеринбурге. От русских отвечал Навашин, который позволил себе такую бестактность, что мне пришлось изменить свое представление о нем как об умном человеке. Он представил дело так, будто только транспортные трудности являются помехой для вывоза военнопленных, на котором мы настаиваем уже пять недель. В заключение он сказал: «Я хотел бы напомнить немецкой делегации о том, что русским властям, как вам известно из вчерашних газет, из-за недостатка железнодорожных вагонов не удалось вывезти даже одного определенного человека, чтобы он не достался чехословакам, что закончилось так трагически».
70
Представитель Турции
Сначала мы онемели от наглости вообще упоминать на заседании об убийстве царя да еще так цинично мотивировать его. Я ждал, что наш председательствующий заявит протест с требованием извинения, но напрасно. Ничего подобного не произошло. Я готовился к выступлению и, пока передо мной выступали еще двое делегатов, нашел необходимые слова, которые я должен был произнести. Коснувшись вопроса о транспорте и наших требований и жалоб, я закончил примерно следующим образом: «Господин Навашин нашел верным упомянуть здесь о событии, которое мы переживаем со вчерашнего дня. Я могу сказать русской делегации, что мы не ожидали этого и я хочу выразить наше неприятие происшедшего. Нам также непонятно, каким образом кончину этого несчастного человека можно объяснить нехваткой места на железной дороге. Вряд ли найдется кто-либо из русских господ, кто поверит, что при приближении чехословаков при необходимости нельзя было вывезти царя лошадьми или даже пешим способом. Должен согласиться, было ошибочным ожидать, что правительство вывезет наших пленных, что неуместно по этому поводу упрекать правительство, если оно не смогло найти места в железнодорожном вагоне даже несчастному пленному из своего народа, русскому императору, и поэтому распорядилось убить его.» Поскольку русские понимают немецкий язык хорошо, эффект оказался сильным. Исаев и Жданов, которые наверняка не являются убежденными большевиками, были заметно потрясены промахом своего соратника и еще больше моим протестом. В заявлении русского председательствующего и Навашина была сделана попытка дать нам любое удовлетворение. Немецкие и турецкие коллеги после заседания выразили свое восхищение по поводу того, что я высказал наше общее мнение. Только руководитель нашей делегации не сумел полностью скрыть свое недовольство по поводу такого недипломатичного чисто солдатского поведения. Наш поверенный в делах, которого я проинформировал, вернувшись в представительство, полностью одобрил мое поведение.
Вчера вечером мы, немцы, почти в полном составе устроили прощальные овации отъезжавшим с Николаевского вокзала в Сибирь шведке фрейлейн Брандштрём и сестре Эмме фон Бунзен. Затем на обратном пути на автомашине проехали мимо Храма Христа Спасителя через Москва-реку. Видели, как начали снимать памятник Александру III, чтобы показать, что настало время свободной республики Советов. Огромный памятник хотя и представлял безвкусицу первого ранга, однако сносить его было бессмысленно. Историю России такими мерами не зачеркнешь и воодушевление сегодяшним днем не подымешь. Только доказательство, что нынешний большевизм несет народу в его преобладающем большинстве — а не только небольшой правящей группе и ее хорошо оплачиваемой красной гвардии — более счастливое существование, чем вчерашний царизм, может превратить Россию из угнетенной, измученной страны диктатуры пролетариата в свободную республику довольного народа. Никогда большевистская Россия этого не докажет, мы все поняли это за последнюю четверть года. Созидательные силы не проявляют себя, террор же и кровь способны принести с собой лишь могильное безмолвие, а не довольство. Дальше наш путь продолжался в юго-западном направлении из города, мимо Александровского дворца и Нескучного парка, на Воробьевы горы. При этом мы хотели посмотреть, не найдется ли там для нас участка, который мы могли бы потребовать на тот случай, если нам придется оставаться здесь дольше, и который было бы легче защищать, чем дом Берга. Наше правительство поставило требование, чтобы для охраны дипломатической миссии был допущен батальон из двух боеспособных рот в форме с пулеметами. Принятие наших требований повысило бы наш авторитет в любом случае, обеспечило бы защиту дипломатической миссии на случай путчей и, пожалуй, позволило бы обеспечить ей нейтралитет в случае гражданской войны. Конечно, это не давало возможность выдержать планомерную осаду или противостоять, допустим, новому правительству, враждебно настроенному к немцам. Долгие переговоры в Берлине, о содержании которых мы почти ничего не знали, доказывают, что Германия не выдвигает, как бы ей подобало, решительных требований, а пускается на различные уловки. Наши надежды на благоприятный исход близки к нулю. Военное министерство намерено в качестве передового поста официальной охраны и временной защиты направить сначала усиленное подразделение в гражданском. Первая группа в составе одного офицера, который сейчас исполняет обязанности командира импровизированного караула при штабе, пяти унтер-офицеров и 20 рядовых прибыла вчера. Поступают также постепенно пулеметы и самозарядные орудия; наконец-то, в наше распоряжение отдан неоднократно упоминавшийся мною дом за нашим садом, который оборудуется под общежитие для пленных немцев.
Подробности убийства царя, которые постепенно становятся известны — ужасные. Теперь уже, пожалуй, нет сомнения, что чудовищно убиты также царица и дети царя, что распоряжение было дано здешним центральным правительством, а полномочия по выбору времени и формы исполнения были переданы Екатеринбургскому совету.
Нам здесь часто задают вопрос, почему Германия в Брестском мире не потребовала выдачи царской фамилии нейтральному государству, например, Дании, с взятием обязательств с соответствующего правительства о недопущении возвращения в Россию членов императорской семьи с целью оказания поддержки контрреволюции, вполне справедливо замечают здесь, что подобный акт рыцарства и милосердия по отношению к бывшему противнику Германии значительно увеличил бы число ее сторонников. Антанта почти ничего не сделала для своего прежнего союзника, но у нее и не было средств добиться его вызволения. Подобное требование с нашей стороны Россия приняла бы, как и все другие, без сопротивления. Похоже, что наше правительство руководствовалось двумя соображениями. С одной стороны, наши левые партии расценили бы такой шаг как вмешательство во внутренние дела России и поддержку реакции, с другой — не было уверенности, что если с выдачей царя согласятся, то ей воспрепятствует покушение на царя и его убийство, которое произойдет, естественно, «против воли и к большому сожалению правительства Советов», определенные попытки оказания содействия царской фамилии дипломатическим путем вообще-то предпринимались.