Чтение онлайн

Советская диктатура все еще утверждает, что она на правильном пути. Признаться в ошибке было бы равносильно признанию поражения. Нарастание недовольства в России заставляет власть имущих усиливать политику наведения страха. При этом утверждают, что это необходимая промежуточная стадия и только, что она необходима для защиты свободы пролетариата и для обращения врагов в свою веру или их уничтожения. В действительности же, это единственное средство сохранить диктатуру меньшинства, предоставить ему достаточно времени для отмщения и разрушений.

Коммунистическая революция должна была подарить русскому народу права человека и политическую свободу. Мы не обнаружили в этой стране никакой политической жизни, никаких демократических свобод; увидели народ, который в страхе и сомнениях живет от одного дня до другого; лишь малая часть этого народа мчится вперед, упоенная жаждой мести и крови.

Правительство, которое утверждает свою власть только преступными средствами, не способное ни к каким делам, может вызвать только чувство презрения и отвращения. Во всяком случае, мы, проработав совместно почти четыре месяца, не можем испытывать иных чувств по отношению к коммунистической диктатуре. Хотелось бы надеяться, что рано или поздно остальная Европа поймет опасность большевизма для мира и найдет в себе силы остановить его распространение и покончить с ним. Решающую роль в этом сыграет, конечно, исход войны. Если Германии удастся добиться мира на приемлемых для себя условиях, то она как наиболее пострадавшее государство не должна будет уклоняться от решения вопроса в целях самозащиты. Хотелось бы надеяться, что такую политику будут проводить люди, у которых хватит мужества, несмотря на возмущение левых партий по поводу реакционности намерений и недопустимого вмешательства во внутренние дела России, идти избранным путем. Хозяин лома, на которого напали убийцы и грабители, наверняка не назовет прибежавших на помощь соседей нарушителями спокойствия домашнего очага, даже если они ворвутся в дом без разрешения и будут действовать решительно.

Коммунизм не продержится долго, самое большее несколько лет, если Россия останется без помощи извне. Если же ему удастся распространиться и на другие народы, то процесс оздоровления продлится значительно дольше. Чем дольше продлится безрассудная битва народов, тем больше опасность для остального мира. Хочется надеяться, что наше правительство видит такую опасность и готово бороться с ней.

Если Россия не найдет поддержки, то все некоммунистические партии объединятся, наконец, на отчаянную борьбу, которая увенчается победой. Тогда и в этой несчастной стране в правительство войдут снова люди, которые заодно с теми, кто стремится из темноты к свету.

Более трех лет прошло с момента отъезда в Москву, пока я смог начать работу, привести в порядок мои записи и дела и подготовить их к изданию, мне представляется необходимым оглянуться назад на этот период, дать оценку сегодняшней ситуации в России и сделать вывод о ее вероятном дальнейшем развитии.

Среди многочисленных книг о войне и ее политической подоплеке, появившихся, начиная с 1918 г., я нашел лишь две — Гельфериха и Лаке, в которых излагаются впечатления и деятельность немецкой дипломатической миссии в Москве. В третьем томе «Всемирная война» статс-министр Гельферих рассматривает в одной главе свою московскую миссию, я полностью согласен с его изложением политической ситуации и событий в течение тех восьми дней, которые он провел среди нас. В своей оценке политической деятельности московского представительства в период до его приезда он исходит, однако, из не совсем правильных представлений. Правильные представления он, вероятно, и не мог получить вследствие непродолжительности его пребывания и односторонности взглядов собеседников. Поэтому и сегодня я придерживаюсь оценки, сделанной мною ранее.

Не только министерство иностранных дел, но, следовательно, и наше дипломатическое представительство шли в течение многих недель неправильным курсом, целью которого было установить не только хорошие и тесные связи с большевиками, но и всячески поддерживать коммунистическое правительство. Опасность того, что в результате неправильной политики будет нанесен ущерб нашему престижу, что будет полностью подорвано наше будущее на востоке в другие времена, либо не видели, либо не хотели видеть. Иная ориентация, медленно распространившаяся в июне, насколько мне известно, не явилась продуктом наших дипломатов и не была выражением их внутреннего убеждения, что выражалось в неопределенности и половинчатости практических шагов и в целом сказывалось отрицательно.

С удовлетворением прочитали все те, кто в 1918 г. служил на благо империи в Москве, разъяснения статс-министра Гельфериха в его книге о поведении служб ведомства после отъезда германской миссии. С возмущением и огорчением пришлось нам тогда узнать, что официозная пресса объясняла в течение нескольких недель поездку Гельфериха в Берлин и г. Спа и наш перевод в Петербург боязнью непосредственных участников за свою жизнь, хотя в министерстве иностранных дел достоверно было известно противоположное. Мне нужно лишь сослаться на мои записи того периода.

Еще более прозрачно обстояло дело в связи с отъездом Гельфериха по категорическому распоряжению МИДа, эта попытка, исходившая с Вильгельмштрассе, переложить ответственность за происходящее с центрального ведомства на наше представительство, не была для нас, и я с сожалением должен сказать об этом, неожиданностью и, несмотря на очевидность того, не учитывала ущерб, наносимый нашей личной чести. Выражалось возмущение тем, что мы не позволили безропотно распоряжаться собой и обеспечить дополнения к договору, что мы требовали от МИДа, и не встречали в этом поддержки, дать г-ну Иоффе вполне недвусмысленно понять о нашем нежелании отступать. Впрочем, для этого были необходимы средства, которого в арсенале Вильгельмштрассе, собственно, уже не было.

Лишь в конце сентября 1918 г. г-н Гельферих, благодаря энергичным требованиям, добился официального внесения ясности в прессе, которое, однако, осталось неизвестным для широких кругов, поскольку такие заметки печатались многими органами печати, к сожалению, только, если они касались политических друзей.

В книге ротмистра графа Гертлинга «Один год в имперской канцелярии» и в работе г-на М. Эрцбергера [78] много лет спустя эти события упоминались, поэтому, таким образом, что Гельферих покинул Москву по своей воле. В книге Гертлинга меня заинтересовало замечание на стр. 137 о том, что директор во внешнеполитическом ведомстве г-н Криге (о его незнании русской действительности я не раз упоминал в моих заметках) совершенно серьезно называл г-на Иоффе «благородным евреем». По-видимому, немецкая революция, совершенная на русские деньги, не просветила вернувшегося домой г-на Криге относительно истинного лица русских диктаторов.

В бурном потоке событий мои заметки в Москве в гораздо большей степени, чем мне этого хотелось, отразили текущие события и политику, чем внутренние русские процессы и взаимосвязи, я не стал сожалеть об этом после того, как ознакомился с книгой «В коммунистической России» г-на А. Лаке, вышедшей в издательстве Бугена Дитрихса в 1919 г. в Иене. В ней широко и захватывающе показаны внутриполитические и культурные процессы. Автор с начала июля 1918 г. был в Москве в качестве представителя газеты «Франкфуртер Цайтунг» а с середины июля того же года руководил отделом печати дипломатической миссии. Тонкий наблюдатель, он быстро составил себе представление о настроениях среди немцев. Уже в одном из своих первых отчетов, в конце которого он освещает работу и перспективы германского представительства, отмечается (стр. 24): «В состав миссии входят также несколько майоров, которые не скрывают своего нетерпения».

В начале июля нетерпение, действительно, было. Но сегодня я вынужден считать его оправданным. Ко времени приезда г-на Лаке наше положение было уже крайне критическое и требовало изменений, поскольку речь ведь шла о том, чтобы сохранять для Германии ее столь сильную позицию, завоеванную, благодаря ее полной победе на востоке.

В контексте нашей тогдашней политики было совершенно естественным подписание 29 августа 1918 г. в Берлине, а затем и ратификация так называемых дополнительных договоров. Они сначала обидели наших союзников, особенно турок, и притом весьма существенно, тем более, что перед подписанием этих договоров мы не известили их об этом; с другой стороны, нам было крайне необходимо их согласие с пунктом об оставлении ими Баку и с рядом других политических и экономических соглашений с заинтересованными державами. Тогда мы брали бы на себя обязательства и дальше играть роль защитника советской республики, но попрежнему увязали в полумерах, так как одновременно мы навязывали противнику такие условия, кои не оставляли надежд на хорошие взаимоотношения.

Мы усиливали до предела враждебность кремлевского правительства к кайзеровской Германии, уже и без того обусловленную переговорами в Бресте, однако в то же время укрепляли ее господство. Россия поставила свою подпись с целью получить передышку и выиграть время и совершенно точно знала, что эти договоры никогда не могли бы быть выполнены. Зато согласие Германии на отмену прав немцев в России на частную собственность действительно содержалось в этих договорах. Нашим представителям не хватило чувства реальности, они оказались в плену самообольщения и недостаточно планомерного мышления, тогда как русские четко и сознательно шли к своей цели.