Чтение онлайн

 Гринауэровцы чаще других допускали в полетах волнующие зрителя пируэты. За это их называли "циркачами".

 Я не помню большинства курсантов этой злополучной группы, но один из них ярко запомнился - это Коля Макаров. Худой, выше среднего роста блондин с постоянно лупившимся красным носом и растрескивавшимися губами. Часто лицо его озарялось скромной и необыкновенно обаятельной улыбкой.

 Свершилось чудо - Коля Макаров из безнадежных вдруг стал делать заметные успехи. Позже он блестяще освоил парение и стал одним из лучших пилотажников тридцатых годов.

 В чем причина такой метаморфозы?

 Думаю, прежде всего во вдумчивом инструкторе (Катя в конце концов научила летать почти всю группу).

 В середине тридцатых годов мне пришлось работать вместе с Николаем Макаровым в Высшей летно-планерной школе, и я неоднократно убеждался, какой это был великолепный мастер и инструктор высшего пилотажа. Его личное обаяние, любовь к музыке и поэзии выделяли его лучшим образом. Он был любимцем своих учеников.

 В годы Великой Отечественной войны Макаров стал истребителем-асом, сбившим много фашистов... Но однажды его самолет не вернулся из воздушного боя. Герой Советского Союза Николай Макаров погиб, оставив о себе в сердцах авиаторов благодарную память.

 Наступила глубокая осень, стало холодно и сыро. Низкие облака ползли прямо по горе, и школу часто закрывало туманом. Все курсанты, получив звание инструкторов, разъезжались по домам.

 Пришла пора и нам трогаться в путь.

 Пожелтевшая газета. Это "Комсомольская правда" от 23 мая 1934 года. На первой полосе огромными буквами заголовки: "Поезд отважных", "На планерах из Москвы в Коктебель". А дальше - обширные материалы в приподнятом газетном стиле. Странно звучит теперь на фоне современных достижений авиации и космонавтики "сто пятьдесят километров в час".

 Может быть, так же нам представлялся в то время первый перелет Блерио через Ла-Манш.

 Газета мне дорога. В ней комсомольская романтика, не прошедшая мимо нас. Текст репортажа я забыл; читаю, как впервые, и удивляюсь:

 "Караван уходит в перелет.

 Погожее, полное предрассветной прохлады, раннее утро. "Форд" захлебывается скоростью, встречным ветром и не летит, а скачет по ровной гудронной глади шоссе. Крутой поворот, и еще один вираж, и, нырнув под мост окружной железной дороги, автомобиль выносит нас на зеленое поле аэродрома.

 Старт. Все готово к полету.

 Пять человек, одетых в кожу, зашнурованы в ремни парашютов. Встречают радостной улыбкой, крепко жмут руки. Подготовка к перелету, драки за его осуществление связали газету и экипаж "поезда" узами крепкой, настоящей дружбы.

 4 часа 15 минут. Стартер взмахивает флажком.

 Зрители застывают. Уже не рокочет, а гудит и поет мотор. Самолет трогается с места..." И так далее. С большими подробностями описывается вылет из Москвы нашего трехпланерного "воздушного поезда" в прицепе за одним самолетом. Заканчивается корреспонденция так: "Машины тонут в дымке горизонта. Но глаза все еще шарят по небосклону, и хочется еще раз крикнуть вслед улетевшим: "Счастливого пути, товарищи!"

 И он был в основном счастливым. Правда, крепко досталось нам у Запорожья.

 Пролетев немного за Харьков, мы встретили грозу и стали ее обходить.

 Самолет снизился и, простреливая рваные космы облаков, прыгал на воздушных ямах в тумане потоков ливня. Мы, планеристы, с лицами, превращенными в бифштексы встречной массой воды (кабины планеров были открытые), застыли с выражением "погибаю, но не сдаюсь!".

 Мертвой хваткой держал я управление, стараясь хоть как-нибудь смягчить самые резкие броски разбушевавшейся стихии, способной в любой момент, как паутину, разорвать тросы, связывающие нас с самолетом. То один, то другой планер взлетал вверх метров на 15-20, с тем чтобы тут же шарахнуться вниз, да так, что самолет оказывался чуть ли не над головой... Жгуты воды хлестали, резали, жгли своими остриями. Левая рука в кожаной краге закостенела, стараясь как-то прикрыть избитое лицо.

 Продолжался этот кошмар около полутора часов.

 Самолет метался то вправо, то влево, брея над крышами домов каких-то поселков, небольших городов, освещенных вспышками молний, огибал холмы, скрытые вершины которых тонули в низких облаках...

 Никто из нас не мог хотя бы на долю секунды отвести взгляд от лидера. Единственная возможность удержаться в строю - непрерывно парировать броски страшной болтанки.

 Иногда нам удавалось, конечно, против желания, так дружно дернуть самолет-буксировщик, что он, бедняга, вздыбливался, "прося пощады", и в отчаянии запрокидывал горбатую спину, как бы желая в изнеможении остановиться. Тут наш "главный кочегар", пилот Коля Федосеев, оборачивался назад и убеждался, что самолет его еще не разорвали пополам.

 Дождь и гроза погрузили землю в сумерки; то и дело подсвечивали молнии. Они заигрывали с нами, сверкая то справа, то слева, ослепляя нас, мечущихся, как в аду.

 Стиснув зубы, позабыв, где буксировочный замок, влекомые единым спортивным азартом и волей к победе, мы упорно пробирались вперед под грозой и в конце концов пришли к аэродрому.

 Англичанин, комментировавший наш полет в газете "Дейли телеграф", определил тогда успех этого эксперимента "небывалой", как он выразился, "квалификацией пилотов". Сказано, конечно, слишком сильно. Одно ясно - буксировка под грозой, в составе нескольких планеров оказалась необыкновенно трудным делом.

 Свой перелет мы посвятили людям, которые помогли нам в осуществлении наших дерзаний, и, достигнув цели, мы телеграфировали:

 "Экипаж первого воздушного поезда имени "Комсомольской правды", закончив перелет, поздравляет боевой орган комсомола с девятилетней годовщиной. Готовы к дальнейшей борьбе за победы советского планеризма.

 Симонов, Анохин, Шелест, Федосеев, Эскин".

 Мы получили кипы газет, телеграммы. Сыпались восторженные поздравления. И к нам пришла яркая, благоухающая и такая же непрочная, как цветы на столе, спортивная слава.

 Кстати, о грозе.

 В середине тридцатых годов на всех планерных слетах бывал синоптик авиаметеослужбы Бердоносов - высокий, сутуловатый, обаятельный человек, великий энтузиаст службы погоды и планерного спорта; этим двум кумирам он был всегда верен. Непоколебимым он оставался даже тогда, когда теплым вечером до его слуха доносились слова черной неблагодарности:

 Бердоноc дает прогноз:

 Либо дождик, либо снег

 Либо будет, либо нет!

 Бердоносов часто помогал планеристам в освоении всех видов парения. Мне помнится, не то он придумал способ парения перед грозовым фронтом, не то был его ярым приверженцем. С большим увлечением он рассказывал:

 Идет гроза. Перед страшной ее массой двигается длинный, закрученный колбасой облачный вал. Вот тут-то, перед этим валом, и держитесь! Здесь спокойный восходящий поток, теплый воздух вытесняется вверх клином холодного, наступающего. Однако в грозу - ни шагу! Там шутки плохи. Потоки в ней так велики и сумбурны, что от планера могут остаться только щепки.

 У него появились ученики и последователи; в числе первых были планеристы Бородин, Романов, Малюгин, Карташов.

 Перед грозовым фронтом парить действительно великолепно.