Чтение онлайн

 Уншлихт сел.

 Все мы - парители и Совет из старших - выслушали его с волнением. Как предлагал Уншлихт, Совет так и решил.

Бывает: рядили будто все, а прав все же один. Дальше с Артемом пошло, как и предполагал Уншлихт.

 Молчанову дали работу в отъезд. В Новосибирске он стал учить летать. На следующий слет сумел привезти в Коктебель новый планер. Достаточно было разок взглянуть на него в полете, и никаких сомнений: "дитя родное", его конструкция. В "папу" пошло - ни дать ни взять. Угловатый какой-то, не очень-то красивый. К планеру откуда ни возьмись сразу прилипла кличка: "Аэрокирпич".

 Артем на это смеялся, чудно так: Гы!.. Гы!.. А сам, чуть подует подходящий ветер, тут же в воздух. Посмотришь вверх - "кирпич" в полете. Страсть как Артем любил летать!.. Как говорится, хлебом не корми.

 Еще, должно быть, через пару лет кто-то, приехав из Сибири, рассказывал:

 - "Молчан рвет когти" в акробатических полетах. Летает на спине; перевернутый штопор проделал...

 Замечу, кстати, штопор такой на планере еще никто никогда до него не делал.

 Перед войной все мы как-то разбрелись. Часть из нас подалась в большую авиацию...

 И вот в 1940 году в одну из военных летных школ приехала комиссия ВВС. Инспекция, как это бывает.

 Полковник Минов, инспектор ВВС, обходил вместе со всеми строй курсантов школы. Увидел весьма памятное лицо. Сомнений не было - Молчанов! В ответ на улыбку Минова тот только покраснел.

 Генерал, начальник школы, спросил Минова:

 - Леонид Григорьевич, вам знаком этот курсант?

 - Да, товарищ генерал. Нас связывает с ним история.

 - Даже так? Очень любопытно...

 Минов улыбнулся.

 - Встречались мы на слетах. Молчанов. Как его успехи, товарищ генерал?

 - Да, да, Артем Молчанов. Представьте, один из лучших. Отменно летает - будет прекрасный истребитель!

 Минов просветлел.

 Позже ему передали записку. Писал Молчанов, просил принять по личному вопросу. Минов ответил: в одиннадцать.

 - Разрешите?

 - Да. Здравствуйте, Артем. Садитесь.

 - Прошу вас, Леонид Григорьевич, забудьте мою выходку, - сказал Молчанов смущенно.

 - Вот те на! Все забыто, Артем, давно; теперь важно, что нынче.

 - Спасибо. Еще хочу просить вас... Не рассказывайте, пожалуйста, ту историю.

 - А почему, Артем?

 - Сейчас мне и самому стыдно об этом вспомнить.

 - Чего бояться? Вы на хорошем счету.

 - Я стараюсь. И не хотел бы испортить вид. Не все расценят одинаково тот летный день.

 - Хорошо, Артем. Я обещаю вам.

 Они тепло простились. Как оказалось, навсегда.

 В конце войны случайно я узнал: Артем отважно дрался, сбил на своем истребителе много фашистских самолетов.

 Особенно он отличился в боях на Курской дуге. Разумеется, владел прекрасно искусством пилотажа, таким важным в воздушных схватках... Но однажды друзья склонили головы...

 Рука Артема больше не взяла ручку на себя.

 Я еще застал то время, когда на летчиков в трамвае смотрели с улыбкой... восхищения, что ли?

 Обыкновенно они не проходили в вагон - стояли в тамбуре. Зимой в кожаных регланах, в длиннющих фетровых бурках, завернутых, как мушкетерские ботфорты. Возможно, щадили пассажиров - регланы летчиков крепко пахли горелым авиамаслом.

 Вот только нам, мальчишкам, запах "жареной" касторки - черт знает что!
– будто аромат самого неба!

 "Настоящий летчик" - на рукаве парчовая эмблема: серебристые крылышки, кинжалы крест-накрест и красная звездочка в центре.

 Да, летчик, никто другой.

 С рекламной тумбы, с плаката - в шлеме и в очках на лбу, как перед боевым полетом, он кричал прохожему, ткнув в него пальцем: "Что ты сделал для воздушного флота?"

 Прохожий думал: "Неловко как-то... Ведь всего целковый; нужно в получку отложить".

 Зато потом, в солнечный день 2 мая, отзывчивых пригласили на Ходынку на большой праздник передачи эскадрилий военным летчикам.

 Собственно, так и родилась традиция авиационных праздников. Активистов в эти дни даже катали над Москвой.

 Моему отцу достался как раз такой билет. Отец скрыл от матери, от нас, детей, свое счастье: лететь было страшновато, но еще больше опасался, что мать станет умолять, упрашивать отдать билет кому-нибудь другому, чтобы только не лететь самому.

 Отец исчез рано утром, не сказав ни слова. Не спал, поди, всю ночь. А вечером пришел такой сияющий, что я его, пожалуй, таким уже больше и не видел.

 Он долго потом рассказывал о "воздушных ямах", о "букашках"-людях с "огромной пятисотметровой высоты". И всю жизнь не забывал десятиминутный свой крылатый "сон".

 Помню и я 2 мая году в двадцать восьмом. На Центральном аэродроме, на бывшей Ходынке, уйма людей. Кто поменьше ростом, те пробирались вперед, к самой веревочной ограде.

 Передавал самолеты Михаил Иванович Калинин.

 Очень торжественно, чуть заикаясь, от имени летчиков благодарил Петр Ионович Баранов, военный с четырьмя ромбами на голубых петлицах, соответствовавшими теперешнему званию генерала армии.

 Я, разинув рот, смотрел на этих кожаных людей в крагах, в шлемах, с наганами, замерших по стойке "смирно" у темно-зеленых крыльев боевых бипланов. Тупые радиаторы, как носы грузовиков завода АМО. На фюзеляжах - турели, пулеметы. И надпись змеей на каждом: "Наш ответ Чемберлену!" Красным лаком с белой каймой, чтоб красивей и заметней.

 Чемберлена в лицо тогда, пожалуй, знали все. На редкость был популярный профиль. Я сам его недурно рисовал: нос с горбинкой, квадратный подбородок, цилиндр и, разумеется, монокль.

 Строй - крыло к крылу, сколько глаз видит - боевые аэропланы. Я гордо думаю: "Наши". Хотя и западает мысль: "Будто я видел их где-то?.. Определенно в журнале, точь-в-точь такие же английские "де-хевиленды".

 В догадках мальчишеских не было ошибки. Других военных самолетов мы еще не строили тогда. Учились на трофейных.