Чтение онлайн

В лощине Фадеев остановил эскадрон, приподнялся на стременах.

— Готовьтесь к бою, коммунары!

Дальше двинулись двумя группами. Одну по прибрежным кустам повел сам Фадеев, другую лесом — Федя Комогорцев. У них план: взять белых офицеров в кольцо.

Среди бойцов, которых принял Федя-большевичок под свое командование, был и Сеня Широких. Он крепко держался в седле и считал себя вполне обстрелянным коммунаром. Во всяком случае не думал, что придется встретиться со смертью один на один. Понюхав пороху в недавнем бою с богатыревцами, когда у бандитов отбивали попавших к ним комсомольцев, Сеня уже не испытывал страха. Теперь ему хотелось одного: пусть бы Лена увидела, как он, чуть прищуриваясь от встречного ветерка, мчится на горячем коне — в левой руке повод, в правой зажата казачья шашка, а за плечами колотится о спину винтовка. Мысли у Сени прыгают… Ему кажется, что невеста стоит на поляне и машет ему вслед полученным письмом. А через полминуты скачущих впереди бойцов он принимает за свадебный поезд… «Так красивее, чем в пешем строю… В лошадиные гривы ленты бы вплести». Потом картина вдруг меняется… Сене кажется, что Лена вместе с другими девушками собирала ягоды, беляки поймали ее и сейчас издеваются над ней, она зовет на помощь…

Кто-то уже предупредил банду о том, что из города выслан эскадрон. Как только Федина группа, обогнув село, вырвалась к берегу реки, засевшие на мельнице и вокруг нее офицеры открыли огонь из револьверов и карабинов. Сразу же были убиты две лошади, у Феди сбита с головы фуражка. Сеня пришпорил коня, оторвался от группы. Он хотел объехать мельницу. В черемуховых кустах мелькнула фигура, должно быть, кто-то из бандитов струсил и решил спасаться бегством. Заметив погоню, беляк выстрелил, но промахнулся, второй раз передернуть затвор не успел, и Сеня взмахнул шашкой. На этот раз он рубил не тонкую лозу во дворе коммуны, а живого врага. Повернув лошадь, разгоряченный Сеня вымахнул из кустов к мельничной ограде. За старым сломанным жерновом лежал офицер, всадник перед ним как на ладони. Бандит вскинул карабин. Пуля пробила луку седла и попала Сене в низ живота. Парень без крика склонился на шею коня, но тот метнулся в сторону, и седок свалился на землю. Сеня уже не видел короткой атаки, не слышал выстрелов и криков…

Отступать офицерам было некуда. Федина группа прижала бандитов к реке, а на берегу устроили засаду коммунары во главе с Фадеевым. Белых рубили безжалостно, в плен взяли только двоих…

Сеню повезли на лодке к деревенскому фельдшеру. Он лежал без стона и жалоб, зажимая ладонями рану. Кровь обильно смочила одежду, выступила между пальцами. Голову раненого поддерживал Федя. Узнав его, Сеня пытался улыбнуться и тихо сказал:

— Ничего, до свадьбы заживет…

На середине реки он умер…

Вечером в общежитии Федя достал из-под подушки неотправленное письмо, прочел его вслух всем коммунарам, потом добавил от себя несколько строк. На конверте, склеенном из газеты, написал адрес Мити Мокина.

Во дворе строгали доски для Сениного гроба.

В субботу Петухов приехал с сенокоса, долго парился в бане, обливался потом у самовара, а после чаепития уселся перед открытым окном. Темень сгущалась. По улице недавно прогнали стадо, и пыль, окрашенная заревом заката, еще висела над дорогой и домами. Во дворах женщины покрикивали на коров, в огородах скрипели колодезные журавли, на церковной колокольне звонили к вечерне.

Прислушиваясь к шуму летнего вечера, Петухов мял зажатую в горсть бородку. Его беспокоило одно обстоятельство. На днях он спрятал в зимовье человека. «Не дай бог комсомольцы пронюхают, тогда ни ему, ни мне мало не будет…»

Редкие прохожие кланялись богачу. Отвечая им едва заметным наклоном головы, он мыслями был в зимовье. «Вот маленько утихнет суматоха, я его в Петровск увезу, пускай по железке удирает куда-нибудь подальше…»

Из переулка показались двое. Присмотревшись, Петухов узнал деревенского гармониста и Анну Гречко. «Эти не поздороваются»… Перед домом купца гармонист растянул трехрядку, заиграл «подгорную». Анна нарочно громко пропела частушку:

«Сама холера, сочинила», — подумал об учительнице Петухов, и ему сразу стало не по себе. «Эта зловредная бабенка, как рыбья кость в горле торчит». Он приподнялся с табурета, наскоро прикрыл створки окна, сбросил с плеча на цветы мокрое полотенце и, шлепая большими галошами, надетыми на босу ногу, вышел на крыльцо. Гармошка удалялась по улице, голосила «подгорную». Петухов повернул голову в ту сторону, не поет ли Анна. «Она и музыку в комсомол переманила…»

Под навесом две батрачки доили коров. В глубине обширного двора сыновья снимали с телеги и складывали треугольником у забора белые, сильно пахнущие сосной драницы. Петухов крикнул:

— Никишка, принеси-ка мне фунтовую гирю!

Рябой парень сбросил на землю почерневшие от смолы холщовые рукавицы, вразвалку поплелся к амбару. Петухов взмахом руки подозвал к себе старшего сына, насмешливо прозванного в деревне Мизинчиком за большой рост, что-то тихо сказал ему, подавая пустую четверть. Братья столкнулись в дверях амбара. Мизинчик взял у Никишки заржавленную гирю и протянул ему четверть.

— Нацеди квасу!

Как только Никишка удалился от порога, тяжелая, с железным кольцом дверь захлопнулась. Лязгнул тяжелый засов. Никишка все понял: его заперли потому, что не хотят пустить в клуб, там сегодня красная вечерка. Стучать и кричать бесполезно, придется ночевать вместе с крысами…

Осиновский священник не раз говорил деду Ефиму, чтобы он не ходил в клуб, называл его еретиком, так как всякий, кто перешагнет порог антихристова дома, продает христову веру. Ефим крутил белой бородой и возражал пастырю: «Божий храм я сторожу исправно, а за клуб с меня на том свете спросят». Его по-прежнему интересовали все затеи учительницы. Даже на летние каникулы она никуда не уехала — так заела ее работа в ячейке и клубе. Надолго ли хватит у нее пороху — вот в чем вопрос.

По окончании вечерней службы он закрыл церковь, сунул за пояс большой, похожий на револьвер ключ и отправился в клуб. Анна читала вслух газету «Боец и пахарь». Старика радовало, что народоармейцы бьют Унгерна. Так и надо барону. Говорят, он из немцев, а немцы убили на фронте единственного сына Ефима.

Пение тоже нравилось церковному сторожу. Разучивали «Интернационал». Мотив в Осиновке все знают, а слова — никто. Случилось же однажды на сельском сходе: Анна начала гимн, а поддержать ее было некому. Сейчас Анна стояла на сцене, произносила один куплет, взмахивала по-дирижерски руками, и все пели. Ефим шевелил губами, не подавая голоса. Когда дошли до того места, где сказано, что работники всемирной, великой армии труда владеть землей имеют право, а паразиты никогда, старик попросил объяснить, кого в Осиновке можно причислить к паразитам. Немного поговорили на эту тему, перебрали богатеев, в том числе и Петухова. Потом повторили все куплеты.

Пение сменилось чтением рассказа Чехова «Канитель». Читала Анна выразительно, подражая голосам героев. Всем представилась церковь. На клиросе с пером в руках стоит дьячок Отлукавин. Перед ним две бумажки. На одной написано: «О здравии», на другой — «За упокой». Около клироса старушка. Она называет много имен, путает живых с мертвыми. Дьячок пишет, зачеркивает, сердится…

Больше всех хохотал дед Ефим.

— Ты бы, Васильевна, дала мне эту книженцию, я ее батюшке покажу. У нас похлеще бывает…

Андрей Котельников показывал фокус. В руках он держал скрученную вдвое белую нитку, к ее нижнему концу была привязана маленькая пуговица. Фокусник попросил деда Ефима поджечь нитку. Огонек быстро поднялся от пуговицы до Андрюшкиных пальцев. Фокус удался: нитка сгорела, а пуговица какое-то время еще висела в воздухе. Секрет от публики не утаили. Нитка смочена в густом растворе соли и высушена. Она сгорела, а соляной пепел остался, он и держал пуговицу.

Дальше по программе предполагался конкурс плясунов. Кто лучше спляшет, тому приз — книга рассказов Чехова. Сдвинули к стене скамьи. Гармонист начал плясовую. Опережая молодых, дед Ефим уточкой выплыл на середину круга.